Матадор

— Диас давно понял: масонство в Мексике — это не просто клуб. Это оружие, которое могут использовать, в том числе, и против него. Одни ложи поддерживали его, другие, особенно приверженцы Национального Мексиканского Ритуала, оставались в оппозиции. Собор должен был положить конец этому раздору. И генерал де ла Вега являлся одним из ключевых исполнителей этой воли. Он собирал информацию, стравливал одних братьев с другими, выявлял недовольных. Он был не просто солдатом, а стал архитектором этого масонского порядка, который Диас хотел навязать стране.

Падре остановился напротив меня.

— Церковь в этой борьбе занимала особое место. Диас никогда не отменял антиклерикальные Законы о Реформе. Он не восстановил дипломатических отношений с Ватиканом. Но при этом он демонстративно посещал церковные церемонии, закрывал глаза на рост религиозных общин, потакал крестным ходам и даже венчался в архиепископской капелле. Он делал вид, что идёт на уступки, чтобы держать церковь в узде, успокаивать её, не давать ей объединиться против него.

Падре немного помолчал, давая мне осознать услышанное.

— Де ла Вега был осведомлен обо всех нитях этого обмана. Он знал, какие обещания Диас давал епископам втайне, и какие из них оказались ложью. Он вёл двойную игру: и для президента, и для церкви. Мы не могли позволить ему продолжать, он стал слишком опасен.

— Я убил его, — сказал я, — но зачем убивать и того масона, что я взорвал в особняке?

Падре усмехнулся, и в его усмешке скользнула горечь.

— Твой взрыв стал не просто актом мести, он явился сигналом. Диас создавал Собор, чтобы объединить масонов под своим началом. Мы показали ему, что даже в самом сердце его «единого» масонства есть трещины. Что его братья по ложе не в безопасности. Что его контроль — это всего лишь иллюзия. А перед этим ты, мой мальчик, убрал де ла Вегу — человека, который этот контроль должен обеспечивать.

Он подошёл к столу и взял в руки распятие, но смотрел на меня.

— Теперь ты понимаешь, Эрнесто? Ты не просто убил генерала. Ты нанёс удар по самой системе, которую Диас выстраивал годами. Ты выбил одну из главных опор его власти и тем самым дал церкви время и пространство для дыхания. Мы не можем открыто выступить против президента, пока он держит в руках армию и масонов. Но мы можем убирать тех, кто делает его режим несокрушимым. По одному, тихо, без лишнего шума.

Он опустил распятие и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты понял: мы воюем не с Диасом. Мы воюем с системой, которую он создал. Системой, в которой церковь должна оказаться либо под контролем, либо уничтожена. Мы не можем открыто противостоять президенту — он слишком силён, слишком умён, у него слишком много союзников. Но мы можем делать тихие, точечные удары, по одному вынимая его людей из игры.

Он взял меня за руку и сжал её с удивительной для его возраста силой.

— Ты, Эрнесто, стал нашим самым острым инструментом. И я не жалею, что втянул тебя в это. Но я должен спросить тебя прямо: готов ли ты продолжать? Или ты хочешь оставить всё и уйти в сельву, к своей семье? Ведь у тебя есть там уже семья? Я вижу по твоим глазам, что ты больше не одинок, у тебя взгляд мужчины, что познал радость не только плотских утех, но и любви, и семейного счастья, взяв в руки своего первенца.

Я смотрел на него, на его глаза — мудрые, уставшие, но по-прежнему горящие той же холодной решимостью, которую я видел в них гораздо раньше. Мне показалось, что падре очень сильно постарел за эти годы. Морщины глубже легли вокруг глаз, плечи немного ссутулились, и только взгляд остался прежним, цепким, проницательным, не терпящим лжи. Я понял, что ответ уже давно живёт внутри меня, но я не хотел его произносить. Помолчав, сделав вид, что не понял последних слов падре или, вернее, не согласился с ними, и я сказал.

— Я устал, падре. Устал быть беглецом. Я потерял асьенду, я скитаюсь по странам и континентам, я ушёл в сельву, а по сути — сбежал туда. А что взамен? Да, я знаю, что если не я, то кто-то другой станет делать это за меня, и тогда я окажусь просто беглецом, а не тем, кто сам выбирает свою судьбу.

Падре Антонио долго смотрел на меня, затем медленно кивнул. В его движении чувствовалась усталость, но не смирение.

— Ты правильно понимаешь всё, сын мой, — сказал он тихо, и голос его звучал мягче, чем обычно. — Тебе сейчас тяжело, я знаю. Но церковь в моём лице не бросила тебя. Ты совершил почти невозможное, устранив этих людей. А то, что Эванс больше не окажет влияния на судьбу Юкатана, просто ещё никто не оценил. Но не сомневайся — оценят. С твоей помощью я сделал множество ходов и смог доказать многим, что владею тем, чем не владеют они, и решаю то, что не в состоянии решить они. Тебя ищут до сих пор за двойное убийство генерала и чиновника, но не могут найти. Ты хорошо скрыл все следы, и у президента есть только догадки. Догадки глупые и не имеющие никакого отношения к реальности. Сейчас он мечется, как зверь в клетке, не зная, на кого и подумать. А это дорогого стоит, — падре сделал паузу, задумчиво посмотрев на образ святого, написанный на обложке одной из книг.

Я молчал, глядя на него, и чувствовал, как его слова падают в душу тяжёлым осадком. Он говорил правду, я понимал это. Но правда эта горчила, как полынь, и я не знал, как её проглотить.

— Ты не потерял асьенду, Эрнесто, — продолжил падре, и его голос стал твёрже. — Она временно перешла под опеку церкви, но это не навсегда. Когда всё уляжется, когда Диас перестанет искать тебя, я верну тебе её. С землёй, с домом, с правами на хенекеновые плантации. Я обещаю тебе это. Ты не просто пешка в моей игре, Эрнесто. Ты — мой меч. А меч должен оставаться острым и чистым, только тогда он сможет защитить своего хозяина. Если же меня вдруг не станет, то на одном счете, который перейдёт к тебе, будет лежать очень большая сумма, которая покроет всю стоимость твоих земель с лихвой. Знай об этом, Эрнесто. Это так, я никогда не бросаю слов на ветер, иначе бы не смог стать настоятелем и дожить до преклонных лет. Да, я шёл по дороге жизни разными путями, и не все из них вели через прекрасные кущи, но грязь, которая, бывало, ложилась на мои руки, отпадала сразу же, когда я добивался большего. Поверь мне, сын мой, жизненный путь любого человека никогда не блещет ни чистотой помыслов, ни человеколюбием, но, несмотря на это, каждый имеет шанс сделать свой нравственный выбор осознанно. Когда-то я сделал свой, теперь и ты его сделал. Не надо об этом жалеть, помолись, облегчи свою душу, очисти её от страха и переживаний, замоли грехи и тебе станет спокойнее.