Матадор

Я поднял на него взгляд. Внутри меня что-то дрогнуло, то ли надежда, то ли недоверие.

— Ты обещаешь мне это, падре?

— Клянусь перед Богом, — ответил он и перекрестился. — Ты нужен церкви, сын мой, и будешь нужен ещё не один раз. Но надеюсь, что не в таком качестве, когда нужно устранить кого-то, а наоборот, когда возникнет необходимость повести за собой. Знай, ты всегда останешься желанным гостем в этой обители, даже если меня в ней больше не будет. Все указания о тебе я дам своему преемнику, и не только указания. Для тебя есть ещё одно дело, но вижу, что ты сейчас не настроен на него, что же, я подожду тебя, и скажи: как к тебе отнеслись индейцы ишканхи, когда ты вновь к ним пришёл?

Я помедлил, чувствуя, как его слова оседают в душе тяжёлым, но не чуждым осадком. Падре спрашивал не из простого любопытства, он всегда просчитывал каждый свой шаг, каждое слово. И я знал: то, что я скажу сейчас, будет использовано им в большой игре.

— Я стал их военным вождём, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Падре приподнял бровь, и в его взгляде мелькнул живой, почти хищный интерес.

— Вот как? Очень интересно, и сколько у тебя воинов?

— Триста, — сказал я, помедлив. — Может, чуть больше.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я знал этот взгляд, он появлялся у падре, когда он прикидывал, как можно использовать полученную информацию с наибольшей выгодой для себя.

— Мало, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая холодная расчётливость, которую я так хорошо знал. — Тебе нужно собрать под своим началом не меньше пяти тысяч. И тогда… — он сделал паузу, давая мне осознать услышанное, — тогда ты сможешь претендовать на многое.

Я молчал, обдумывая его слова, где-то за стенами монастыря слышался звон колоколов — это начиналась вечерняя служба. Тишина между нами становилась тягучей, как мёд, и я чувствовал, что в этой тишине рождается новое решение, которое изменит мою жизнь. Внутри меня боролись два голоса: один говорил, что я уже сделал достаточно, что я имею право уйти в сельву и забыть о большой политике. Другой, и он звучал громче, шептал, что падре прав, что я не могу просто исчезнуть, оставив всё, как есть. Что и церковь, и ишканхи, и моя семья — все они нуждаются в том, чтобы я продолжал идти вперёд.

— Хорошо, — сказал я наконец, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Я вернусь через полгода, или год, и помогу вам, падре.

Падре Антонио облегчённо выдохнул, я заметил, как слегка расслабились его плечи, как на лице появилась тень улыбки, которую он тут же спрятал.

— Спасибо, сын мой, — он поднялся и подошёл к окну, посмотрел в вечернее небо. — Я полагаю, ты хочешь отдохнуть с дороги.

— Да, — кивнул я, — но сначала хотел бы переговорить с дядей.

Падре обернулся и посмотрел на меня с лёгким сожалением.

— Отдохни пока у меня. Дона Альберто нет в Мериде, он приедет завтра. Тогда ты с ним и встретишься. Я пошлю к нему гонца, чтобы он поторопился и выделил время на то, чтобы увидеться с тобой.

— Спасибо, падре, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня с новой силой.

— Пока не за что, мой мальчик, — он жестом указал на дверь. — Пойдём, пообедаем вместе.

Мы прошли в небольшую трапезную, где на столе уже оказались расставлены простые, но сытные блюда: тарелка густого бобового супа, свежие лепёшки, сыр, оливки и кувшин воды. Еда пахла по-домашнему, и я с удивлением понял, что голоден, да так, будто ничего не ел целую неделю.

Мы ели молча, и тишина между нами казалась не тягостной, а какой-то естественной, словно мы оба понимали, что слова сейчас не нужны. Я смотрел на падре и видел, как сильно он изменился за последние годы. Его руки слегка дрожали, когда он брал хлеб, а под глазами залегли тени, которых раньше я не видел. Он постарел, и я вдруг понял, что время не щадит никого: ни меня, ни его, ни тех, кто пытается изменить мир.

После ужина падре проводил меня до кельи, которую приготовил для меня.

— Отдыхай, — сказал он у дверей. — Завтра, когда увидишь дядю, мы поговорим о твоём будущем. И, возможно, о том, что ты сможешь сделать для церкви и для себя.

Он перекрестил меня, и я остался один в небольшой комнатке с узким окном, выходившим во внутренний двор. За стенами монастыря слышался шум вечерней Мериды: где-то лаяли собаки, перекликались голоса, звенели колокола. А я стоял у окна, смотрел на тёмное небо и думал о том, что вернулся туда, откуда начался мой путь, и что этот путь ещё очень далёк до завершения.