Другая сторона Элис

Глава 16 След в костях

Отчёт я закончила без двадцати двенадцать.

Последняя цифра. Последние страницы. Чистые, точные, каждая строка на месте. Я закрыла папку и почувствовала то короткое, острое удовлетворение, которое бывает только когда работа сделана правильно.

Винсент сидел в кресле у входа уже минут сорок.

Не читал. Не говорил. Просто смотрел — мимо меня, в какую-то точку за моим левым плечом.

Я уже привыкла к тому как он занимает пространство.

— Сегодня Рико привезёт ёлку, — сказала я, убирая папку. — И игрушки. Я подумала что вечером можно нарядить.

Он посмотрел на меня.

— Рико заедет и всё сделает сам. — Пауза. — Мне нужно съездить к дяде.

Я остановилась.

— К Моретти.

— Да.

Одно слово.

— Я поеду с тобой.

Что-то в его лице изменилось. Едва заметно линия рта стала плотнее.

— Не нужно.

— Это не обсуждается. — Это твоя семья. Мне нужно понимать откуда ты.

— Алисия. — Тихо. Как предупреждение без угрозы. — Ты там не к месту.

— Я везде не к месту. Это никогда не было причиной.

Он долго молчал. Смотрел с выражением, что-то между раздражением и чем-то более тёмным, что он не называл вслух. Потом встал.

— Через час. Оденься закрыто.

Я кивнула.

Он уже был у двери.

Особняк Моретти стоял на Голд Косте. Тёмный камень. Высокие окна с тяжёлыми шторами. Ворота с коваными завитками.

Мы приехали в четыре. Зимнее небо уже темнело по краям — то короткое чикагское зимнее небо, когда ещё не ночь, но уже не день, серое, тяжёлое, без обещаний.

Винсент молчал всю дорогу. Не инструктировал. Не предупреждал.

Один раз, когда мы въезжали в ворота, я заметила, как его рука на колене слегка напряглась.

Нас провели в библиотеку.

Длинный коридор. Тёмные панели. Портреты на стенах. Я шла за Винсентом и думала о годовых отчётах, о Рико который сейчас везёт ёлку, о том сколько игрушек влезет на дерево определённой высоты, если расставлять равномерно.

Дверь библиотеки открылась.

Библиотека была большой, но скорее не для книг, а для демонстрации. Полки до потолка, корешки одинаковые, декоративные. Настоящие книги стояли в одном углу — старые, потрёпанные, несколько с закладками.

На каминной полке — фотография. Я успела увидеть пока шла за Винсентом: молодой мужчина в порту, в рабочей одежде, стоит у причала. Генуя или Неаполь. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо открытое, почти мягкое.

Я запомнила это лицо.

Потому что через секунду увидела второе — то же самое, пятьдесят лет спустя — и поняла, что между ними нет ничего общего кроме формы скул.

Моретти стоял у окна спиной к нам. Говорил кому-то по телефону, отрывисто, на итальянском. Не торопился заканчивать.

Я смотрела на его спину. На то как он держит трубку привычно. На то как стоит у окна — хозяин улицы, хозяин города за стеклом.

Он приехал в Чикаго в девятисотом году. Я знала это из досье, без подробностей. Тогда здесь были скотобойни, польские кварталы, ирландцы у доков. Он пришёл без денег и без языка и построил это — особняк на Голд Косте, сеть, которую не могли разрушить двадцать лет.

Он повесил трубку.

И я услышала его.

Он разговаривал в глубине комнаты — коротко, отрывисто. Я не разобрала слов. Только тембр. И засмеялся.

Скрипуче. Тяжёло. Ровно.

Цифры в голове рассыпались.

Просто исчезли. Все сорок три страницы, все колонки, весь аккуратный двойной учёт — как будто кто-то опрокинул стол и всё упало и разлетелось.

И я стояла посреди этого и не понимала, что произошло.

Потом пришёл холод.

Не снаружи. Внутри.

Под рёбрами, глубоко. Растекался вниз по позвоночнику медленно и равномерно, как ледяная вода.

Я знаю этот голос.

Нет. Это невозможно, я никогда не встречала Моретти, я–

Я ЗНАЮ ЭТОТ ГОЛОС.

Темно.

Темно и пахнет деревом, и чем-то кислым, и ещё чем-то сладковатым, что я не хочу опознавать, потому что если опознаю, это станет настоящим.

Я маленькая. Пол далеко внизу. Потолок высоко. Всё вокруг большое — ящики большие, тени большие, люди большие.

Рядом кто-то плачет.

Тихо. Устал, просто дышит со всхлипом.

Я не плачу. Сижу, прижимаю колени к груди, и думаю, что папа приедет. Папа знает где я. Папа всегда знает.

— Твой папа не приедет, сладкая.

Я не слышала, как он вошёл. Он вошёл без звука, как будто темнота его не замечает, как будто он её часть.

— Не дёргайся.

Тихо. Без злости.

Это хуже злости. Злость — это когда теряют контроль. А он не теряет. Он никогда не теряет.

Мне страшно.

Мне мерзко.

У меня нет слов для того, что происходит.

Я слишком маленькая для этих слов.

Есть только ощущение — что-то очень важное ломается. Что-то, что уже не починить. Я не знаю, что именно, но знаю, что навсегда.

Я кусаю его.

Изо всей силы — зубами, до крови — и не отпускаю.

Он смеётся.

Это хуже всего. Что он смеётся.

Потом удар. Я не понимаю сначала что это такое — папа никогда, никогда — и ещё удар, и ещё, и чьи-то руки, не его, чужие, держат, и смех всё время, ровный скрипучий смех как фон, как музыка, как что-то, что будет всегда.

— Киньте её к остальным. Завтра подлатаете.

Шаги. Удаляются.

— Остальных продадим. А эта маленькая сучка — моя игрушка.

Я стояла в дверях библиотеки и держалась за косяк обеими руками. Не помнила когда успела это сделать.

Моретти ходил вокруг нас. Медленно. Говорил про ожерелье, про камень, про какую-то русскую княгиню. Слова проходили мимо меня как поезд за закрытым окном, только гул, не смысл.

Потом пришёл запах.

Гарь.

Не здесь. Здесь пахло деревом, пылью и дорогим коньяком. Но внутри, в том месте, где были ящики, вдруг появился другой запах — сухой, острый, запах горящего дерева и что-то ещё сладковатое до тошноты.

Потом жар.

Потом, откуда-то снизу, сквозь доски, оранжевое.

Потом звуки.

Много голосов сразу — детские, высокие, взрослые, раздробленные — и треск, и ещё треск, и что-то упало рядом, и дым, дым входит в горло и там остаётся–

— Малышка.

Молодой голос.

Резкий. Другой.

— Малышка, открой глаза.

Я видела его в полутьме и дыму.

Или мне казалось.

Бровь.

Рассечена.

Кровь тёмная по виску. Он не замечал.

Смотрел на меня и не замечал, что кровь.

— Держись за меня. Держись крепко.