Страница 35 из 62
Она медленно опустилась на стул напротив. Сложила руки на столе — зеркально моим. Помолчала. Смотрела на свои руки.
— Хорошо платят? — спросила наконец.
— Да.
— Тогда работай. — Она подняла взгляд, без обиды. — Ты не должна каждый раз объяснять мне. Ты взрослая, Элис.
— Мам–
— И деньги. — Она выпрямилась чуть заметно. — Хватит присылать столько. У меня всего более чем достаточно. Лечение оплачено, счета закрыты. Трать на себя.
Я открыла рот. Закрыла.
— Хорошо.
Она посмотрела на меня ещё секунду — проверяла, что я действительно согласилась, а не просто прекратила спорить. Потом кивнула и взяла свою чашку.
Мы пили чай. Мама рассказывала про соседку с третьего этажа — та завела собаку, маленькую, крикливую, но добрую, и теперь весь подъезд её кормит по очереди. Про яблочное варенье — двенадцать банок в октябре, нужно взять хотя бы три. Про доктора Рейнольдса — показатели лучше, весной думает записаться на прогулочный курс при библиотеке, там читают лекции о садоводстве.
Я слушала. Отвечала в нужных местах. Улыбалась когда нужно.
Только я смотрела на неё — на её руки, на серебро в волосах которого стало больше с лета, на усталость в уголках глаз, которую она не считала нужным скрывать дома — и думала о том, что она ничего не знает.
Не знает откуда деньги. Не знает, что серебряная ветка в белой коробочке куплена чужими деньгами. Не знает где я живу последние недели и с кем делю воздух каждый день. Не знает про склады и про коньяк, и про запах чужого табака, который я перестала замечать на своей одежде, потому что он стал привычным.
Она знала только Элис. Ту, которая теребила край скатерти и пила крепкий чай с молоком, и возвращалась домой на Рождество.
Той Элис здесь больше не было. А эта сидела с прямой спиной и спокойными руками — и любила её так же сильно как раньше. Может сильнее. Просто по-другому.
Когда я уходила она стояла в дверях и смотрела мне вслед по лестнице.
Я не обернулась.
Не потому, что не хотела. Потому что знала — если обернусь, не уйду.
В машине я сидела несколько минут не заводя мотор. За стеклом снег падал на тихую улицу, на кирпичный дом, на окна второго этажа, где горел свет — тёплый, неподвижный, как маяк для кого-то, кто уже ушёл слишком далеко, чтобы повернуть.
Я скучала не по себе прежней.
Только по маме. По тому как она накрывает мою руку своей ладонью. По запаху лаванды и яблочного варенья. По тому что там, в этой кухне, я ещё была просто Элис, без коробки миндального печенья в сумке, для человека, которому, если говорить честно, не следовало покупать вообще ничего.
Я завела мотор и выехала на дорогу.
Корелли был в кабинете.
Я слышала это ещё в лифте — голос одного человека. Телефон. Спокойный, деловой, не срочный. Я поднялась к себе, сняла пальто, шляпу.
Взяла коробку. Спустилась.
Постучала.
Голос за дверью сделал паузу — одну секунду — потом продолжил. Я вошла, не дожидаясь приглашения.
Корелли стоял у окна с телефонной трубкой. Обернулся когда я вошла. Кивнул едва заметно и продолжил разговор. Я прошла к его столу и поставила коробку на угол.
Он закончил. Повесил трубку. Помолчал у окна — потом развернулся и подошёл.
Остановился. Смотрел на коробку. Потом на меня.
— Что это.
— Миндальное печенье. С Мичиган-авеню.
Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать. Когда что-то происходит за его обычным слоем, что-то небольшое, и он его замечает, и пока не знает куда положить.
— Ты купила мне печенье.
— Надеялась, что понравится.
Просто. Без обёртки, без иронии. Потом отошла к камину и села в кресло.
Он остался у стола. Смотрел на коробку ещё секунду.
— Мы будем праздновать Рождество? — спросила я. — Или мне самой искать ёлку?
— Не знаю. — Пауза. — Я не праздновал.
— Никогда?
Он не ответил.
Это и был ответ.
Я думала секунду о том, что за этим стоит. Не праздновал.
Это не просто привычка или занятость. Это что-то, что было и стало невозможным в какой-то конкретный момент.
Я не спросила про этот момент.
— Ну, — сказала я. — Теперь будешь.
Он смотрел на меня. Долго.
— Я не люблю печенье, — произнёс он наконец — и засунул печенье на половину в рот.
Я встала.
Печенье при этом всё ещё было у него во рту.
Сделала два шага к столу, перегнулась через него — почувствовала, как он замер, ровно на долю секунды — и откусила половину прямо у него изо рта. Вторую половину захватила двумя пальцами изо рта и положила в свой.
Выпрямилась. Жевала невозмутимо.
— Не нравится — не ешь.
Несколько секунд он просто смотрел на меня. Совершенно неподвижно. Потом что-то в углах его глаз дрогнуло — едва заметно.
Почти смех.
Я пошла к выходу.
— У меня негде ставить большую ёлку, — произнёс он наконец.
Я остановилась.
Он никогда не приглашал меня в свою квартиру. Я жила этажом выше его кабинета уже несколько недель — и дверь в его квартиру оставалась закрытой так же надёжно, как всё остальное, что он не открывал.
— Небольшую найду, — сказала я.
Он кивнул. Отвёл взгляд к окну.
Я подошла, взяла коробку со стола и поставила ближе к нему — не далеко, чтобы тянуться.
— Съешь всё-таки. Ради приличия.
Он посмотрел на коробку. Потом на меня. Достал одно печенье. Держал в руке секунду. Откусил.
Жевал. Смотрел в сторону — в стену, в окно, куда-то, где не было меня.
— Вкусно?
— Нет.
Я молча развернулась и пошла к двери.
— Небольшую, — повторил он мне в спину. — Там низкие потолки.
Я взялась за ручку двери.
Низкие потолки. Значит теперь знаю. Значит войду и увижу.
— Хорошо, — сказала я.
И вышла.
В лифте стояла и смотрела на закрывающиеся двери. Там низкие потолки.
Миндальное печенье лежало у меня на языке — сладкое, с горчинкой миндаля, с тонким привкусом тёмного шоколада.