Страница 70 из 72
Глава 20
Киев.
Июнь 1726 года
Подземелье Киевской крепости смердело сыростью, жженым мясом и почти что осязаемым человеческим страхом. Свет факелов выхватывал из полумрака покрытые испариной каменные стены и тяжелые, ржавые цепи.
Картина не приглядная, но для меня уже вполне привычная. Я лично приходил сюда уже дважды и спрашивал сперва с двоих казацких старшин, потом только с одного, того, кто стремился к гетманщине и воду мутил. И так получается, что я правильно все сделал.
Он — преступник, на котором пробу негде ставить. Контрабанда на Киевщине расцвела таким буйным цветом, что я удивляться не переставал, когда допросные листы читал. Да тут такие деньжищи утекали сквозь пальцы, что четверть планируемых затрат можно было бы по Новороссии закрывать, как минимум на протяжении года.
Торговцы проходили мытни-таможни, как словно бы их и не существовало. Только лишь таксу уплачивали за проход казакам, которые контролировали границу, и все… Андрей Маркович — вот он и был тем самым «Робином Гудом», который подкупал казаков, якобы помогал им, зарабатывая себе лояльность. За мой, России, счет.
Данила Апостол стоял в полушаге позади меня. Он прибыл в Киев сразу же, как только узнал, что я здесь. Умный, невероятно расчетливый старый лис. Пока у моей Тайной канцелярии не было ни единой зацепки, ни единого письма, связывающего его с Юзефом Потоцким — этим так называемым «киевским воеводой», чья нога уже давно не ступала на киевские камни. Но осторожность Апостола сейчас была его главным оружием.
— Что скажешь, Данила? — мой голос гулко, словно удар молота, отразился от сводчатого потолка.
Он бы дорого дал, чтобы промолчать. Но молчать было нельзя. Я скосил глаза: профиль полковника окаменел, губы сжались в тонкую бескровную линию. Он из последних сил держал себя в руках, чтобы не отвести взгляд и не выдать бушевавших внутри эмоций, но по напряженной шее было видно — картина, представшая перед нами, выворачивала его наизнанку.
На дыбах, вывернутые до страшного хруста суставов, висели три изломанных тела. В этих кусках окровавленного мяса сейчас ничто не выдавало святых отцов. Вчерашние монахи-иезуиты. Те самые эмиссары Потоцкого, что мутили воду на Киевщине накануне моего приезда и готовили покушение.
Рядом, на соседнем станке, тяжело и хрипло, пуская кровавые пузыри, дышал Андрей Маркович — один из тех двоих казацких старшин, которых я приказал взять в кольцо прямо во время нашей встречи в Лавре.
Как и ожидалось, никакой идейной борьбой за «вольную Гетманщину» там и не пахло. Маркович оказался беспринципной и жадной тварью, действовавшей исключительно в угоду собственному карману. Именно он, командуя кордонами, разделявшими Левобережье и правобережные малороссийские земли, открыл «окно» для польских шпионов. И взял за это такую сумму в золотых дукатах, что, пустив их в казну, я мог бы заложить на верфях новый многопушечный фрегат.
Тайное состояние полковника Марковича уже сейчас оценивается в полмиллиона рублей. Баснословные деньжищи у человека, который земли имеет не более чем на двадцать тысяч рублей.
— Ваше Величество… вы очень жестокий человек, — Апостол с трудом сглотнул подступивший к горлу ком. В его глухом голосе, несмотря на явный страх, вдруг прорезался отчаянный вызов.
Моей первой мыслью было кивнуть палачу, чтобы тот готовил пятую дыбу, для Апостола. Но я сдержался. В отличие от того же Якова Лизогуба, трусливо сбежавшего в Польшу, устращась моих репрессий, Данила Апостол остался.
Он стоял здесь. И это был важнейший фактор. Апостол нужен был мне живым. Он должен был стать тем самым тяжелым, шипованным ошейником, который я надену на шею казацкой вольнице. Промежуточным звеном, которое усмирит сепаратизм без необходимости вырезать половину Малороссии.
Я медленно повернулся к нему.
— Да. К своим врагам я жесточе самой смерти, — я впился немигающим взглядом в его глаза, заставляя Апостола внутренне сжаться. — И больше всего на свете, Данила, я жалею лишь о том, что мне так и не довелось собственными руками задушить твоего друга… Мазепу.
Это был не намек. Это был прямой, безжалостный удар под дых. Напоминание о том дне, когда он пошел за клятвопреступником. Да, потом Апостол оказался достаточно прозорлив, чтобы угадать исход войны, и вовремя переметнулся обратно на мою сторону. Но факт оставался фактом: он был рядом с Мазепой, и казаки тогда пошли за ним. И они пойдут за ним сейчас, если он им прикажет.
Тишина в застенке прерывалась лишь тихим, скулящим стоном Марковича.
— Что вы хотите от меня, государь? — Апостол выдержал мой взгляд, хотя на его висках блестела испарина. — Для чего вы призвали меня сюда и показываете всё это? Я старый воин. Я и без того понимаю, как умеют пытать ваши люди.
— Я предлагаю тебе сделку, — я шагнул к нему вплотную, понизив голос. — Ты, вместе с Николаем Ханенко, берешь казачество в стальные рукавицы. Вы выжигаете любую мысль о бунте, любую ориентацию на Варшаву или Стамбул. Вы направляете эту дикую энергию в то русло, которое нужно Империи. И вариантов у вас, господа старшины, только два. Либо вы уходите прямо сейчас к полякам, и тогда вы становитесь моими врагами со всеми вытекающими… Либо вы остаетесь здесь. И служите мне. Так, как это будет нужно России. Беспрекословно.
Апостол побледнел еще сильнее. Его ум уже сложил разрозненные куски в единую картину. Образование у человека было может не блестящим, но и заграницей он учился, и в Киевской академии.
Он понял суть моего плана: я собирался использовать их же авторитет, чтобы демонтировать их же независимость.
— Ваше Величество… — почти шепотом произнес полковник, глядя мне прямо в глаза. — Вы верно желаете… казачество упразднить вовсе?
Где-то за нашими спинами протяжно, с тошнотворным скрипом провернулся ворот дыбы. Один из висящих иезуитов, тех монахов, что выражали здесь волю польского «Киевского» воеводы Потоцкого, издал булькающий хрип, переходящий в тихий, скулящий стон. Ему вторил сбитый, свистящий кашель Андрея Марковича — из прокушенной губы бывшего командира кордонов на каменный пол капала густая темная кровь.
Я прямо почувствовал кожей: от ответа Апостола на мой вопрос зависело всё. Смогу ли я сделать этого человека своим цепным псом, или же казачество станет тем гнойником, который прорвется в тылу во время тяжелейшей войны с Османской империей.