Страница 68 из 72
Это была тяжелая, изматывающая, рутинная работа. Но сказать, что она была мне неинтересна, я бы не посмел. Я не просто писал строчки на бумаге — я кирпич за кирпичом заливал правовой фундамент, на котором будет стоять моя Империя.
Так что, по всему выходило трезво и неутешительно: раньше начала 1728 года ожидать, что Россия получит полноценный, усовершенствованный под нынешние суровые реалии Свод Законов, не приходится. А если говорить о глубокой кодификации и разделении всей гигантской законодательной базы на профильные кодексы — уголовный, гражданский, коммерческий — то это каторжная работа для целой армии канцеляристов.
И займет она, по моим прикидкам, никак не меньше пяти лет. Да и то при условии, что во главе этой команды встанет не просто грамотный крючкотвор, а человек с талантом истинного юриста-архитектора. И что у него в команде будут юристы. А таковых в России нынче раз-два и обчелся. А если задуматься, если эти самые «раз-два»? На вскидку никого не могу назвать именно что юристом.
Через три дня затворничества в Лавре я, как говорится, вышел в свет — решил лично проехаться по городу и осмотреть свои новые владения.
Разумеется, поехал я не верхом и не в открытом экипаже. Поговорка: «береженного Бог бережет» весьма актуальна. Сколько раз меня всего-то в течении одного года пробовали убить? То-то. Зачем ненужный риск?
Для этих целей из Петербурга была доставлена специальная, тяжело бронированная карета. С виду — обычный, хотя и массивный императорский выезд. Но между двумя толстыми слоями мореного дуба в стенках таился секрет: проложенные внахлест медные и стальные пластины, туго переложенные слоями прессованной ткани и войлока. Мои мастера на полигоне лично проверяли эту конструкцию. Обычная свинцовая пуля оставляла в ней лишь вмятину, и даже новый конусный боеприпас мог пробить этот сэндвич только с очень близкого, почти с пистолетного расстояния. И то для этого у пули должен быть стальной наконечник. Свинец не пробивает.
Так что я разъезжал по мощеным улицам Киева, удобно откинувшись на бархатные подушки, пребывая в абсолютной уверенности, что моей жизни в этом городе больше ничто не угрожает.
А город, между тем, кипел. Вскрытый мной гнойник брызнул во все стороны. Арест высшей казацкой старшины не прошел даром — улицы бурлили от недовольства. И главным очагом этого мятежного пожара, как и следовало ожидать, стала Киево-Могилянская академия.
Студенты… ну или как тут порой называли «студиозусы» — они и стали главной движущей силой сопротивления. Ну и раз сама сила так себе, то и эффективность движения не сказать, что была. Вместе с тем, преподаватели были «оставлены дома», а вот студентов…
Когда моя карета в сопровождении конвоя выехала на Подол, дорогу нам преградила плотная, агрессивно настроенная толпа. В первых рядах стояли студенты — молодые, горячие лица, раскрасневшиеся от гнева. Они размахивали какими-то свитками, выкрикивая проклятия на латыни и русском, требуя соблюдения древних вольностей, Магдебургского права и Литовского статута.
К школярам щедро примешались сочувствующие им казаки, потрясая саблями и бунчуками. В воздух полетели комья грязи, а затем и увесистые булыжники, которые с глухим, тяжелым стуком забарабанили по бронированным бортам моей кареты, не причиняя ей, впрочем, никакого вреда.
— Ни хрена себе! — сказал я, усмехаясь. — Как они на вот такое-то решились?
— Не могу знать, ваше императорское величество, — сказал мне мой секретарь Макаров.
Нет, страха не было. Я даже не шелохнулся, чтобы выскочить, или даже отдать истеричный приказ на жесткое усмирение толпы… Смотрел на это буйство через толстое, армированное стекло с холодным, исследовательским интересом.
Вот она — вольница. А еще… ну не поверю я в то, что только лишь арест двух казацких старшин привело вот к такому бессмысленному и беспощадному бунту. На что расчет? Что прольется много крови, а от меня такое ожидать вполне логично, и что потом восстанут казацкие полковники, запорожцы и даже мещане? Умно…
— Записку пиши Крикунову, чтобы искал след, кто это проплатил, — потребовал я.
— Сейчас, ваше императорское величество? — удивился Макаров.
— Да! А что? Что-то не так? Или происходит непоправимое? — спрашивал я, когда очередной камень прилетел по карете.
— Нет… прошу простить мое малодушие. Все так, нынче же напишу, — повинился он.
Я не волновался. Были мы к этому готовы. Правда службе Крикунова нужно будет указать, что допущена ошибка. Я не могу быть приманкой. Уверен, что представитель Тайной канцелярии и не собирался МЕНЯ использовать. Но выглядит именно так.
А что до подавления, так оно началось мгновенно. Я увидел, как в дело вступила машина, запущенная Крикуновым и Трубецким. Никаких уговоров. Никаких попыток зачитать манифесты. Из переулков, беря площадь в клещи, рысью вылетели свежие эскадроны тяжелых драгун.
Зазвучали резкие команды. Взвились в воздух и со свистом опустились на головы и спины бунтовщиков тяжелые, свинчаткой налитые нагайки. Драгуны врезались в толпу, как раскаленный нож в масло.
Они не стреляли — я приказал беречь патроны и по возможности не плодить мучеников, — но работали прикладами винтовок и плашмя рубили палашами. Во все стороны летели сбитые шапки, слышался хруст ломаемых костей и отчаянные вопли.
Студентов, еще секунду назад гордо кричавших о вольностях, конные жандармы безжалостно валили в грязь, топтали копытами, вязали арканами и волоком тащили к подогнанным телегам. Сопротивляющихся казаков сбивали с ног ударами кованых сапог, скручивая им руки за спину. Бунт, не успев толком начаться, захлебнулся в собственной крови и стонах.
И, глядя на то, как закованных в кандалы зачинщиков формируют в колонны для немедленной отправки на пересыльный пункт в Курске, я не испытывал ни малейших угрызений совести.
Да и какие угрызения совести могут быть у императора? Если это вовсе правитель-монарх, а не такой, что корону нацепил на голову по недоразумению. Империя не знает слез — она лишь упивается собственным величием! И без того оставаться империей невозможно.
Ничего страшного или преступного я не совершал. Это была чистая, хирургическая логика государства. В сущности, кто такие казаки? Это бойцы фронтира, стражи диких окраинных земель. Так вот пусть на окраине они и воюют!