Страница 61 из 72
Не скажу, что город потряс меня до глубины души. В этой эпохе вообще не существовало русских городов, которые современный человек назвал бы «ухоженными». Мой любимый парадиз, Петербург, еще только проклевывался сквозь балтийские туманы, представляя собой скорее грандиозную стройку, чем витрину империи.
Москва же и вовсе дышала архаичностью, глухими заборами и какой-то старческой, брюзгливой ненавистью ко всему новому, что я пытался внедрить. Первопрестольная олицетворяла все старое, пока даже не купеческое. И я, пусть и не Петр, но тоже реформатор, словно бы постоянно ждал от москвичей подвоха. Но на их фоне Киев смело входил в пятерку лучших городов страны.
С высоты правого берега открывался потрясающий, по-настоящему кинематографичный вид. Широкий, могучий Днепр лениво нес свои воды. Внизу, на Подоле, кипела жизнь: там, под защитой Магдебургского права, признанного пока что и мной, гудел гигантский муравейник из купеческих лавок, армянских и греческих складов, скрипели возы.
Выше, на холмах, возвышалась громада Софийского собора, а вдали сияла святая для всей Руси Киево-Печерская Лавра. Я бросил взгляд на земляные валы Печерской фортеции — моего собственного детища, которое я когда-то чертил. Валы оплыли, пушечные порты заросли травой.
Город был красив дикой, необузданной красотой, и перспективы у него были колоссальные. Но именно сейчас Киев представлял собой отнюдь не имперскую твердыню. И не было в нем того духа преобразований, которым ежедневно наполняется Петербург.
Втянув носом горячий майский воздух, я почувствовал, как к запаху цветущих каштанов и конского пота примешивается явный, осязаемый дух своеволия. Это был рассадник вольнодумства и откровенного, наглого сепаратизма. Глядя на снующих по улицам людей — на расшитые жупаны казацкой старшины, на надменные лица местной шляхты, — я только диву давался. Как при такой концентрации бунтарства, при таком слабом контроле, эта пороховая бочка не рванула в иной реальности? Моих знаний истории едва хватало, чтобы свести воедино все эти малороссийские интриги, но чутье вопило об опасности.
По сути, в Киевской губернии сложилось пагубное двоевластие. И еще большой вопрос, какая из властей была здесь реальной, а какая — лишь декорацией с имперским орлом.
Официальную власть представлял губернатор Иван Юрьевич Трубецкой. Я прекрасно помнил его физиономию на недавнем всеобщем семинаре губернаторов в столице. Сидел, кивал, делал умное лицо. А потом положил мне на стол аналитическую записку, составленную строго по моему новому единому образцу. Судя по той бумаге, в губернии царила благодать. Единственной проблемой Трубецкой осторожно назвал «некоторое отсутствие согласия с казацкими верхами».
Некоторое… и ведь всем объясняли, что такие формулировки я не приемлю. Вдруг они возникают, то должно быть на отдельном листе разъяснение, что к чему и почему, с фактами.
Вот только Трубецкой не знал, что по его душу, как и по душу других, уже давно и плотно работает ревизионный отдел Тайной канцелярии.
Я сжал в руке набалдашник трости. Я слишком хорошо, на примере истории XIX и XX веков, знал, к чему приводит заигрывание с местными элитами и преступное замалчивание проблем на национальных окраинах. Допустить подобного распада в своем времени я не собирался.
Тайные агенты доносили: Трубецкой ведет себя не как наместник императора, а как уж на сковородке. Он вился между различными группировками казацкой старшины, задабривая то одного, то другого претендента на условную булаву.
Он вступал в торги с теми зажиточными казаками, которые грезили возрождением независимой Гетманщины. И всё это — на фоне колоссального влияния польской культуры, иезуитских интриг и местной специфики, которую, конечно, нельзя было просто взять и отменить указом.
Регион был сложнейшим. Узел из религии, амбиций и жадности. И вывод напрашивался страшный: если не навести здесь железный порядок прямо сейчас, то стоит туркам, с которыми мы вот-вот схлестнемся, одержать хотя бы одну внушительную победу — и всё. Весь этот юг полыхнет. Сепаратизм расцветет таким буйным цветом, что придется заливать кровью весь Днепр, чтобы удержать эти земли.
Да и останавливает от бунта казаков, которые ничуть не более преданные России, как и те, век назад, лишь только отсутствие альтернативной России силы рядом. Польша — мягко сказать уже не та. Османская империя? Тут сложнее. Все же вопрос веры. Но и она не близко и уже бита. Так что они будут смотреть, ловить свой момент ослабления России, чтобы сами чего урвать. Не будет Россия слабой!
Карета остановилась. Снаружи раздались зычные команды охраны. Я поправил перевязь, надел треуголку и, толкнув дверцу, шагнул в киевскую пыль. Время дипломатии закончилось.
Едва пыль с моих ботфортов осыпалась на дубовый паркет губернаторского дворца, я приказал запереть двери. Никаких банкетов, никакого отдыха с дороги. Первым делом — военный совет. Или суд, если потребуется. Мне плевать было на политесы, мне нужно было своими глазами увидеть, как именно Трубецкой держит власть. И, глядя на эту сцену, я должен был принять окончательное решение: оставить ли князя на посту наместника Малороссии, или гнать в шею, заменив кем-то с более крепкой хваткой.
Воздух в кабинете губернатора можно было резать ножом. Напротив меня за тяжелым столом сидели трое. Сам Трубецкой, потеющий в расшитом мундире, и двое представителей высшей казацкой старшины.
Я изучал их лица. Первый старшина — сухопарый, с цепким взглядом из-под густых бровей. От него за версту несло амбициями; это был лидер той самой, почти не скрываемой партии, что спала и видела возрождение независимого гетманства. Второй — тучный, холеный, перстни на пальцах стоят как небольшая деревня. Этот из умеренных; прагматик, которому собственная мошна и бесперебойная торговля лесом да волами были куда дороже политических химер. О прямом сепаратизме он не думал, но имперскую власть доил исправно.
Я выдержал долгую паузу, позволив тишине стать невыносимой. Затем медленно повернул голову к губернатору.
— Князь, — произнес я негромко, но так, что в углах звякнул хрусталь. — А скажи-ка мне… Отчего же ты рекрутов в армию не шлешь? Указ мой в пути затерялся, или чернила на нем выцвели?
Я спрашивал словно бы невзначай, расправляя манжеты, но периферийным зрением жадно фиксировал каждое микродвижение в комнате.
Трубецкой побледнел.