Страница 54 из 72
Благодаря его въедливости тяжелые осадные бомбарды прибыли на позиции с задержкой всего в двое суток — сущая нелепица по меркам прежних кампаний! С ними же подтянули и грозные «единороги» крупного калибра. Они щедро осыпали картечью всех турок, имевших неосторожность высунуться на городские стены или занять позиции на передовых брустверах и земляных шанцах, наспех вырытых перед самым рвом. В небо взмывали и новые разрывные бомбы, с воем лопавшиеся прямо над головами обороняющихся, сея панику и смерть.
* * *
Азов.
21 мая 1726 года.
Капитан Луи Огюст де Монфор… Разумеется, кадровый офицер французской, а отнюдь не турецкой армии, но при этом военный советник при гарнизоне Азова, — находился в состоянии глубочайшей, парализующей растерянности. Стоя на каменной галерее, он чувствовал, как от постоянных попаданий дрожит под сапогами кладка.
Еще недавно он с изящной улыбкой заверял османских военачальников, что выдвинутые далеко вперед, правильно спроектированные земляные гласисы попросту не позволят русским батареям бить прямой наводкой по основным оборонительным укреплениям Азова. Теперь же француз с ужасом понимал, насколько катастрофически он недооценил противника.
Казалось, что абсолютно всё, что русские канониры изрыгают из огнедышащих стволов своих орудий, летит с дьявольской, математической точностью. Разумеется, это было не совсем так — промахи случались. Но сама плотность артиллерийского огня была такова, что даже искушенный в осадном деле капитан Монфор за всю свою насыщенную военную карьеру не видел ничего подобного. А ведь где только ни гремели пушки в просвещенной Европе, везде этот щеголеватый офицер успел побывать, осаждая и обороняя первоклассные голландские и рейнские твердыни.
Дверь наблюдательного пункта француза с треском распахнулась, ударившись о каменную стену. Резко задул сквозняк, обдавая прохладным сырым воздухом.
— Ах, вот где прячется наш непогрешимый француз! Ведикий пушкарь, который лучший в Европе, — в помещение, тяжело дыша и стряхивая с плеч известковую пыль, ввалился сам комендант крепости Абдурахман-паша.
Комендант был фигурой примечательной. Не то чтобы неповоротливо толстый, но высокий, плотный, с характерными кривыми ногами, выдающими его долгое кавалерийское прошлое в рядах сипахов. Сейчас Абдурахман-паша походил на матерого медведя-шатуна. Такого, который рано проснулся после долгой спячки, растерял основной жир, облез, но от этого стал лишь злее и опаснее. Вместе с тем, он все еще оставался своими статями большим медведем.
Абдурахман тяжело дышал, почти рычал, а его огромные, унизанные перстнями руки сжимались и разжимались так, словно паша боролся с непреодолимым желанием подойти и голыми руками разодрать лицо этому напыщенному галльскому петуху, чьи советы привели их в ловушку.
Абдурахман-паша в глубине души совершенно не приветствовал ту гиблую политику, которую в последние годы вела Блистательная Порта и сам султан. Нет, официально он никогда не возмущался и ни в коем разе не осмеливался вслух критиковать Повелителя Правоверных. Но, видимо, где-то в доверительной беседе все же проболтался, дал слабину. Иначе как объяснить то, что его недавнее назначение комендантом Азова на поверку оказалось ничем иным, как завуалированной, но откровенной ссылкой?
После того как русские полки железной хваткой установили свой контроль над всем Крымским полуостровом, Азов оказался самой отдаленной, отрезанной от империи крепостью. И пусть еще недавно вокруг не было видно ни одного русского солдата, у паши не проходило гнетущее, сосущее под ложечкой предчувствие.
Не покидало ощущение того, что он заперт в обреченной турецкой твердыне, которой в самом скором времени суждено захлебнуться в крови и пасть. И теперь это предчувствие становилось реальностью с каждым разорвавшимся над городом русским снарядом.
И вот теперь пошел уже девятый день глухой блокады. За всё это время к причалам Азова не смог прорваться ни один турецкий корабль с провиантом. Русская флотилия и береговые батареи намертво перерезали речную артерию. Стало понятно, что Керчь взята и русские закрывают горлышко между Черным и Азовским морями.
А между тем в цитадель, которая и без того являлась лишь блеклой, обветшалой тенью былой грозной твердыни, османское командование успело нагнать невероятное количество войск, раздув гарнизон до пятнадцати тысяч сабель и штыков.
Крепость задыхалась от тесноты. Этим людям элементарно негде было спать: казарм не хватало, и аскеры разбивали бивуаки в тесных дворах, стелили кошмы прямо на узких грязных улицах, заполняя собой каждый свободный ярд земли. Но хуже всего было другое — всю эту гигантскую ораву нужно было ежедневно кормить, а запасы в городских амбарах таяли с пугающей быстротой.
Поэтому Абдурахман-паша пребывал в самом мрачном расположении духа. А тут еще этот лощеный француз, который его откровенно обманул! Обещал же, клялся своей европейской честью, что его передовые пушки — пусть не с первого залпа и не за один час, но в течение нескольких дней гарантированно подавят и выбьют все осадные орудия, которые притащили с собой русские.
— Почему твои хваленые пушки, француз, не добивают до русских шанцев? — Абдурахман-паша шагнул вплотную, нависая над де Монфором, и зарычал прямо ему в лицо, обдавая советника запахом табака и пота.
— Они долетают, ваше превосходительство! — капитан вскинул подбородок. Ему вдруг стало до жгучей боли обидно за передовую артиллерию Его Христианнейшего Величества короля Людовика.
— Да? Ну так я здесь! Покажи мне, сделай милость, как ты вон те тяжелые мортиры можешь изничтожить… — комендант криво усмехнулся, но тут же помрачнел. — Хотя нет, сперва ответь на другой вопрос. Чем таким дьявольским они в нас стреляют, что у меня только за один сегодняшний день почти пять сотен убитых и покалеченных⁈ Почему вместе с тобой не прибыли такие вот бомбы?
Паша откровенно наседал на француза, выплескивая накопившуюся злость.
На самом деле, то, что перед комендантом стоял именно кадровый офицер французской армии, являлось секретом Полишинеля. Все турецкие командиры прекрасно понимали, кто это такой, и что он — прямой военный советник, присланный Людовиком. Но по бумагам де Монфор числился всего лишь «частным лицом», неким волонтером, который находился здесь исключительно по собственной инициативе.