Страница 49 из 72
Глава 14
Керчь.
5 мая 1726 года.
Отряд продвигался с пугающей скоростью, прижимаясь к глинобитным, реже к каменным, стенам. Если где-то впереди заливалась хриплым лаем бродячая собака, в темноту неслышно скользил один из передовых дозорных. Раздавался короткий влажный хруст, слабое скуление, и тишина возвращалась.
Такое же было и с людьми, становящимися случайными свидетелями русского триумфа, или позорного поражения, трагедии, или же проявления недосягаемого профессионализма солдат Петра. Пока что еще и не понять что это именно такое. Хотя начало положено, как и уложены, частью скинуты в море, те, кто был призван не спать в порту и бдить.
Оставались еще такие же, «бдящие турки», на стенах города, у ворот Керчи, если которые не открыть, то операция, блестяще начатая, трагически закончится.
Город спал. Перегруженный, по всей видимости и не только войсками, но и немалым числом крымских татар, приспособившихся жить в кибитках на и без того узких дорогах Керчи, удивительно, как тут еще не начались массовые эпидемии, как минимум двух зараз, нередко бытующих в таких условиях: черной оспы и чумы. Но если уж что…
Это не гуманно, не человечно, но есть и такое решение, что если вот так не удастся взять город, то последуют и другие действия. Но Керчь должна пасть, иначе эту войну не выиграть. Вот такие расклады ставились перед героями России, идущими через многие завалы, застройки и нагромождения на дорогах Керчи к воротам.
Корней Чеботарь остановился у единственного здания Керчи, готового поспорить в вопросе высоты зданий с минаретами. Тут будет выстроена, на случай, если не удастся открыть ворота крепости и удержать их какое-то время, оборона.
Как раз дом градоначальника, как и другие богатые дома рядом с ним, строились, словно бы крепости, почти что усадьбами. И этот район, если его плотно взять, не даст никому пройти в порт. И вот тогда и получится, что останется шанс, чтобы помогли отряду, прислали подкрепление. Город брать вот так было бы долго и натужно, но и врагу сладости ситуация не прибавит.
Разбившись на шесть небольших отрядов, сотня Чеботаря, его лучшие, проверенные, ну и земляки, не без этого, зачищали дома рядом, при входе со стороны города в порт. Это было жестоко, но война, особенно тайная, не подразумевает жалости и сомнений. Правило бесчеловечное — но оно на всех — никого за своей спиной не оставлять в живых.
Так что кровь пролилась, порой и та, за которую всю оставшуюся жизнь русским бойцам Богу молится, с совестью своей вести диалоги. Но прямо сейчас — никаких сомнений.
В авангарде двух сотен, направленных к крепостным воротам шел Ерофей Кошка. Сам командующий операцией Корней Чеботарь ловил себя на мысли, что если бы государь прежде его, Корнея, познакомился с Ерофеем, то еще не понять было кто кем командовал бы. Уж больно у Ерофея все справно получалось: и языки учить, и подлому тайному бою обучаться, командовать и принимать решения…
Этот невысокий, жилистый человек, способный передвигаться с грацией дикой рыси, не раз спасал отряд во время тренировок, мелких операциях, на которых отряд натаскивали, делая из него силу, которой, казалось, все можно поручить. Это именно отряд Ерофея смог не только передать оружие сербам, четырем отрядам народных сербских мстителей и одному отряду — скорее все же бандитскому — из греков.
А такая операция была очень сложной в исполнении. Ведь даже русские бойцы оставались в таких отрядах в качестве инструкторов. И скоро, да уже как сербские земли, а вместе с ними и другие, должны заполыхать огнем.
А сейчас Кошка первым оказался у внутреннего периметра стен, окружавших надвратную башню. Ерофей достал из-за пазухи моток тонкого, просмоленного линя с обмотанным тряпицами стальным крюком-кошкой. Короткий взмах, тихий шелест — и крюк намертво впился в деревянный парапет стены.
Ерофей подтянулся, перебирая руками так быстро, словно гравитации для него не существовало. За ним, как муравьи по невидимой тропе, устремились еще пятеро бойцов.
Наверху, кутаясь в теплый, с подкладкой из шерстяной ткани, плащ дремал караульный.
«Правильно! На кой ляд службу правую нести, коли уж ворота закрыты!» — мысленно отчитал Кошка вражеского солдата.
Вот впилось в него, как пиявка, понятие порядка и дисциплины, правильности несения службы, не вырвать без мяса такое странное, для казака, стремление. Даже когда у врага видит разгильдяйство и непорядок, нервничать начинает. И как только могут совместно существовать и дух авантюризма «особых», не всегда просчитанных до мелочей, операций, и вот такое — стремление к полному, уставному, порядку. По истине, пути Господни неисповедимы.
Ерофей, тренируясь особо подтягивать и лазать по канату, да хоть бы и по стене, лихо забрался. И, когда он уже вынырнул из-за зубца стены, движение начали и другие бойцы его отряда.
Кошка вынырнул прямо перед нерадивым турком. И не одним… их тут, оказывается двое. Второй и вовсе в наглую спал, скрутившись в комок, у края стены. Турок, стоящий и подремывавший, но все же ставший, как его товарищ, инстинктивно дернулся, открывая рот для крика, но длинный узкий стилет Кошки уже вошел ему точно под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга. Тело обмякло.
— Хр-р! — храпом «ответил» спящий.
Спокойно, хладнокровно, Кошка приноровился, приставил нож к груди все еще спящего турка и резко, но почти бесшумно, ударил ладонью по рукояти. Лезвие, встретив сперва сильно сопротивление, скоро, словно бы «провалилось», разрезая сердце врага.
Пока всё шло неплохо. Можно было бы сказать, что и по нотам, расписанным императором, другими людьми, кто принимал участие в разработке операции. Но на войне любая, даже самая гениальная партитура имеет свойство рваться. А порой, если один скрипеть, в огромном оркестре, но начнет фальшивить, то вся музыка станет фальшью.
Второй дозор-караул, который должен был находиться на другом конце стены, оказался не там, где ему предписывал устав. Очевидно, мучимый жаждой или естественной нуждой, он спускался по каменной лестнице и нос к носу столкнулся со Степаном по прозвищу «Гвоздь» — бывшим уральским казаком, а ныне одним из лучших диверсантов Чеботаря.
Степан был мастером ножевого боя, но турок, здоровенный, обветренный янычар, среагировал звериным чутьем. Он не стал выхватывать саблю, а просто с размаху ударил Степана кованым сапогом в грудь, отбрасывая его вниз по ступеням, и во всю мощь своих легких закричал.