Страница 47 из 72
Да и, по правде говоря, сами предоставленные бумаги были практически подлинными. В Петербурге просто виртуозно, буква к букве, восстановили оригинальные документы захваченного шлюпа. Проблема была лишь в том, что старые бумаги настолько вымокли в морской воде, что предъявлять их было нельзя — все надписи безнадежно расплылись. Когда этот шлюп брали на абордаж, турецкий капитан в отчаянии выбросил судовой журнал и документы за борт, наивно полагая, что так они не достанутся врагу. Но он просчитался: среди русских десантников нашлись те, кто не раздумывая нырнул в ледяную воду за бесценными бумагами.
Таможенник поднес листы поближе к тусклому свету масляного фонаря.
— Ты грек? — подозрительно прищурившись, спросил он, сверля капитана узкими, заплывшими жиром глазками.
— По матери — да, только грек, — спокойно и с достоинством ответил Ахиллесиус Аристобул. — Но верую в Аллаха как в Бога единого, и в Мухаммеда, пророка Его. Мой отец принял меня в истинную веру.
Здесь и сейчас никакого грека Ахиллесиуса не существовало. Он безупречно, вжившись в шкуру до мельчайших жестов, отыгрывал лояльного империи Мухаммада аль-Фаради.
Таможенник еще немного посверлил тяжелым взглядом вышедших на палубу матросов, на секунду задержал подозрительное внимание на замершем в тени Корнее, но затем мысленно махнул рукой. В конце концов, не в его юрисдикции досматривать этих странных людей, с которых за такой немаленький корабль даже жалкого золотого в карман не стрясешь. Это грязное дело военных.
А вот военный офицер как раз в этот момент широко и откровенно зевнул, всем своим видом показывая, что плевать он хотел на проверки. Единственное, чего он сейчас страстно желал — это поскорее вернуться в теплую дежурку, добраться до мягких подушек и продолжить свой прерванный сон.
— Разгружаться будете сами, — брезгливо бросил таможенник, возвращая бумаги капитану. — Наши портовые грузчики и без того перегружены дневными работами. Ночью возиться никто не станет.
— Уважаемый, ну зачем же ты так суров? — мягко, с легкой укоризной в голосе запел «Мухаммад». — Разве же не устали мои моряки после такого перехода? Приведи сюда всех грузчиков, кто только есть в порту. Если хочешь, даже свою охрану можешь привести! Но мне нужно разгрузиться как можно быстрее. Ты же видел в бумагах, что часть этого груза предназначается для Азова? Я очень спешу туда. До нас дошли верные слухи, что русские собираются по Дону попробовать подойти к азовским стенам. Времени в обрез. Медлить нельзя.
Говоря это и отыгрывая свою роль с безупречной убедительностью, «греческий капитан» медленно, чтобы все успели оценить жест, извлек из-под плаща увесистый мешочек с серебром и вложил его в пухлые руки таможенника. Затем последовал второй мешочек — чуть поменьше, — который перекочевал прямо в ладонь турецкого офицера.
— Пусть твои люди придут сейчас, чтобы к утру мы уже могли отбыть, — веско добавил Ахиллесиус.
Глаза таможенника алчно заблестели в полумраке. Как же давно этот чиновник не получал хорошей взятки, которую искренне считал обязательным дополнением к своей должности! Турецкий офицер, поначалу нахмурившийся из-за размера своего мешочка, незаметно заглянул внутрь. Его недовольство мгновенно испарилось: там тускло блестело золото. Тяжелые дукаты, чья ценность многократно превосходила всё то серебро, которое сейчас жадно пересчитывал портовый чиновник.
Сонливую одурь военного как рукой сняло. Золото ослепило его, заглушив любые подозрения.
И уже очень скоро у бортов трех русских кораблей, над которыми обманчиво полоскались турецкие флаги, закипела жизнь. На причал, привлеченная щедрой платой и окриками начальства, высыпала невероятная толпа: грузчики, портовые рабочие, а главное — весь ночной караул порта. Охранников было не так уж много, но ключевым успехом стало то, что сейчас они собрались здесь практически в полном составе, стянувшись в одну точку, прямо под стволы невидимых врагов.
А уж с теми немногими турками, кто мог остаться на дальних постах, должна была без шума расправиться та самая группа нелегалов, заброшенная в Керчь еще два месяца назад. Чеботарь скользнул цепким взглядом по толпе и едва заметно прищурился: одно из измазанных сажей лиц портовых грузчиков показалось ему до боли знакомым. Свои.
Но Корней не выдал себя ни единым мускулом. Он возвышался на палубе, как изваяние, стараясь выглядеть максимально надменным и взирая на копошащихся внизу людей с ледяным высокомерием. Только такой подчеркнутой, брезгливой отстраненностью можно было оправдать то, что командир отряда грозных янычар — а именно в эту форму был облачен Чеботарь — хранит презрительное молчание и не снисходит до разговоров с чернью.
Турки суетились, подтаскивая сходни. Время пришло.
— Начинайте, — бросил Чеботарь тихо, почти одними губами, словно невзначай проходя мимо одного из своих десятников.
Прошла секунда. Другая. Господи, как же невыносимо тяжело ждать этого мгновения — срыва пружины, развязки, кульминации. Намного проще находиться в самом пекле боя, где звериные инстинкты берут верх, где остается лишь одна простая истина: убивай врагов и не дай убить себя. Это тягучее, выжигающее нервы ожидание всегда было самым скверным. Но оно растворилось, исчезло без следа сразу же после первого сухого щелчка.
Неожиданно для самих турок, прямо из темноты нависающих бортов, угрожающе защелкали десятки арбалетов. Бойцы особого отряда, словно призраки, бесшумно и массово выросли у правого борта шлюпа. Точно такая же смертоносная стена поднялась и на палубах обеих галер.
Многозарядные арбалеты — гениальная инженерная мысль, способная выпустить восемь смертоносных болтов менее чем за двадцать секунд, — оказались идеальным оружием для этой кровавой толчеи. Дистанция в жалкие двадцать-тридцать метров не оставляла врагу ни единого шанса. Стальные болты с влажным хрустом вбивались в турецкую плоть, прошивая тела насквозь. А скорострельность в восемь выстрелов за пятнадцать секунд — это как модифицированная кома в руках Смерти.