Страница 46 из 72
Глава 13
Керчь.
5 мая 1726 года.
Приближаясь к вражескому порту, корабли не замерли в гробовой тишине. Не было и картинного ожидания боя, и уж тем более никто не высовывал вороненые стволы штуцеров и многозарядных пистолетов из-за высоких бортов. Внешне все выглядело так же, как и час назад.
То, что не было не видным, оказывалось тяжелым. Сражение уже шло, но внутри тех мужчин, русских воинов, которые понимали, что их ждет. Не все вернутся, а может быть и так, что никто. Но все действовали и не показывали волнений и сомнений.
И только человек, точно знающий, куда смотреть, или же проницательный театральный режиссер смогли бы заметить, насколько разительно изменилось поведение этих людей. Они подобрались, словно хищники, готовые к смертельному прыжку.
Матросы и десантники всё так же переговаривались на палубах, изображая турецкий экипаж, но теперь это было совсем иначе. Рубленые, заученные до автоматизма фразы резко отличались от того живого, небрежного говора, которым они подбадривали друг друга еще недавно. Исчезли смех и грубоватые шутки. Даже свирепый корабельный боцман умолк и больше не угрожал нерадивым матросам засунуть тяжелый якорь в те физиологические места, которые природой явно не предназначались для хранения корабельного имущества.
В окуляре трубы вновь отчетливо мелькнули огоньки: три коротких и один затяжной сигнал. Это означало главное — всё идет строго по плану. На берегу нет ни малейших признаков того, что турецкое командование, стягивающее сейчас огромные силы в Керчь, засуетилось или прознало о готовящейся беспрецедентной русской диверсии.
Ночные минуты стали вязкими и тягучими, как густой кисель. Корней Чеботарь, командующий операцией в чине майора, поймав себя на этой мысли, вдруг ощутил приступ голода и подумал, что с огромным удовольствием прямо сейчас употребил бы тарелку этого полунапитка-полукаши. Киселя. Но идти в штыковой бой с набитым желудком означало грубо попрать ту саму воинскую науку выживания, которую лично вбивал в них Петр Алексеевич.
Да и не только он. Самое главное, что сделал государь при создании этого отряда, — он маниакально искал по всей стране уникальных бойцов. Людей, виртуозно владевших различными школами и ухватками рукопашного боя. Император собирал этот опыт по крупицам и сам лично показывал им приемы эффективного военно-прикладного боя, где главной целью было не красивое фехтование, а быстрое уничтожение противника.
— Пока нет сигнала ни от турок, ни от наших, — сказал капитан корабля, шхуны, унтер-лейтенант Дмитрий Яковлевич Лаптев.
Молодое, двадцатипятилетнее дарование, был перспективным, как и многие морские офицеры, которых взяли в резерв кадров для создания Черноморского флота. Ну в случае, если… или когда, появятся русские корабли в Черном море. Чтобы как можно быстрее формировать команды.
Но Лаптеву повезло. Или чего-то Корней не знает. Этого капитана утвердил на операцию сам государь.
— Турка безалаберный… — подтвердил Корней.
По строгим турецким правилам подхода судов, с берега Керчи прямо сейчас должен был прозвучать холостой залп береговых орудий, требующий от прибывших кораблей идентификации. Должен был. Но его не последовало.
Если и был на свете народ, который относился к своей караульной и воинской службе еще более разгильдяйски, чем русские допетровских времен, — то это были турки.
Правда, сами русские после всех безжалостных реформ Петра Алексеевича всё больше становились похожи на жестко дисциплинированную европейскую армию. Но при этом, к счастью, они до конца так и не растеряли тот исконный, непредсказуемый русский дух, железную волю и природную смекалку, которая веками выручала Россию в бесконечных войнах с внешним и внутренним врагом.
Корабли подходили к причалу практически в полной тишине, словно темные призраки, скользящие по черной воде. Понадобилось еще какое-то время, чтобы в густом ночном мраке аккуратно нащупать подходящее место для швартовки.
Когда со шлюпа наконец полетели тяжелые влажные канаты, с глухим стуком ударившись о деревянные причальные тумбы, навстречу прибывшим нехотя выдвинулась небольшая делегация из портовой таможни и службы охраны.
Сонный, донельзя раздраженный турецкий офицер в наспех накинутом плаще, все же начал моросить дождь, пролаял что-то настолько нечленораздельное, что даже его родные земляки вряд ли смогли бы разобрать смысл приказа. Мало того, что как таковой классический турецкий язык еще не сложился, потому многие говорят с жуткими акцентами, а еще и употребляют непонятные местечковые слова. Так еще и сонный, похоже, что не трезвый и не обязательно от алкоголя… Такой себе офицер.
Вперед, тяжело ступая по доскам причала, вышел таможенник. Сперва он явно собирался передать эту «привилегию» офицеру, но тот явно желал быстрее отправится в дежурную комнату для спокойного сна. Но и таможенник, этот полноватый, невысокого роста человек, всем своим видом демонстрировал крайнюю степень отвращения к необходимости нести службу глубокой ночью.
Да и в целом последние месяцы не приносили этому турецкому чиновнику ничего, кроме расстройств. Его левые доходы катастрофически упали. И дело было даже не в том, что торговые суда перестали заходить в Керчь — хотя и это играло свою роль.
Просто после того, как основную часть Крымского полуострова заняли русские войска, официальная морская торговля здесь практически сошла на нет. А гоняться по всему побережью за многочисленными ушлыми контрабандистами, которые еще недавно вполне легально занимались коммерцией, турки посчитали делом хлопотным и совершенно ненужным. Зачем распылять и без того скудные силы?
Продлись такая плачевная ситуация еще пару месяцев, и таможенник, того и гляди, даже скинул бы немного в весе. В том самом драгоценном, выпестованном сытой жизнью весе, который его самого нисколько не смущал, а, напротив, служил мерилом статуса.
— Бумаги, — хрипло и лениво потребовал чиновник, протягивая пухлую руку.
Капитан корабля без лишней суеты предоставил ему требуемые документы. Подделать их для петербургских мастеров не составило ровным счетом никакого труда. Здесь, на южных рубежах, еще не знали никаких сложных водяных знаков, мудреных тиснений или трудновоспроизводимых печатей.