Страница 38 из 72
Глава 11
Петербург.
22 апреля 1726 года.
Я принимал у себя фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына в тяжелой, гнетущей тишине кабинета. Мне совершенно не хотелось афишировать этот разговор и предавать огласке то ледяное недовольство, что кипело внутри. Я не желал прилюдно марать его светлое, заслуженное имя теми грязными пятнами, которые легли на репутацию князя после роковых ошибок последней военной кампании со шведами.
И дело было вовсе не в том, что мне стало жалко этого седого вояку. Жалость — это не то чувство, которым, к сожалению, может оперировать император. Только расчет… и жалость, если она на пользу дела, может быть сыграна. Но только так, не иначе.
И я искренне признавал колоссальный вклад в развитие армейской мысли, который имел место быть со стороны князя, министра военных дел. В конце концов, Голицын долгие годы служил верой и правдой, добыл для России немало славных побед и никогда, ни при каких обстоятельствах не слыл трусом.
Хотя, признаться, в моей обычной манере было бы устроить публичное, безжалостное судилище. Разнести по бревнышку все те вопиющие промахи, которые он допустил на севере. И было бы не плохо немного спустить с небес тех товарищей, которые упиваются неожиданно легкой и между тем великой победой над Швецией.
И есть что предъявлять «превозмогаторам». Во-первых, победа стала возможной лишь только благодаря планированию и специальной подготовке войск. К примеру, лыжи и шипы, создание целой службе по мониторингу толщины льда… Это же огромная организационная работа. Во-вторых, сколько бегал целый корпус Саксонского между Москвой и Питером, в сторону Калерии и обратно — усыплял бдительность шведов, вырабатывая у них привычку на такие телодвижения уже и не реагировать.
Так что нет случайности в победе, но имеют место быть и наши промахи, явные недоработки.
Взять хотя бы тот непростительный факт: как только весной подтаял лед и открылась вода, половина громадного шведского галерного флота, запертого нашей эскадрой у крепости Або, преспокойно вырвалась из ловушки и ушла к родным берегам! А оставшуюся часть кораблей неприятель просто сжег, не оставив победителям ни щепки. Одно только это упущенное преимущество стоило того, чтобы наказать фельдмаршала по всей строгости воинского устава, вплоть до лишения чинов.
Да, ушедшие было шведские галеры и несколько парусников в итоге были перехвачены нашим флотом и отконвоированы прямиком в Кронштадт — для вдумчивой разборки, тщательного переоснащения и укомплектования новыми экипажами.
Но без большой крови не обошлось. Пришлось крепко пострелять. И пускай то морское сражение вышло скоротечным, оно дорого нам стоило. Больше двух сотен русских морских пехотинцев — тот самый, совершенно новый для России род войск, который я создавал с таким неимоверным тщанием, по крупицам отбирая лучших из лучших, — сложили головы в жестоких абордажных схватках. И это когда уже решался вопрос о самом существовании Швеции! Когда война по факту закончилась!
Однако я вовсе не желал прослыть монархом окончательно неблагодарным. Если в империи укоренится мысль, что любой уходящий на заслуженный покой русский сановник или полководец неминуемо подвергнется жесткому судебному преследованию за былые просчеты, то смогу ли я впредь требовать от своих управленцев искренней отдачи и той смелой, качественной службы, которая сейчас отчаянно нужна государству?
— Михаил Михайлович, ты должен, наконец, увидеть и понять: время тех старых, славных баталий навсегда ушло в прошлое. Война пошла по-другому, и прежние, дедовские уставы больше не работают, — глухо говорил я, сидя во главе тяжелого дубового стола и медленно прихлебывая терпкий клюквенный морс. — Кто раньше приспособится к новой войне, тот в ближайшие десять лет, может и больше, будет почти что и непобедимым. Я стремлюсь к тому, чтобы это была моя держава.
Старый фельдмаршал Голицын сидел напротив. Он жадно, большими глотками пил густое красное вино, уже не скрывая обреченности во взгляде и, видимо, с горечью понимая, что его строевая песенка окончательно спета. Словно бы хотел напиться и забыться. Вот только сухим красным вином, единственным напитком из алкогольных, который я себе иногда стал позволять, сложно напиться до беспамятства.
— Кого же вместо меня поставишь, государь? — спросил он замогильным, надтреснутым голосом, словно собирался прямо сейчас, не вставая из-за стола, ложиться в сосновый гроб.
— А вот ты мне и посоветуй! — живо отрезал я, чуть подавшись вперед. — И не нужно столько рыданий и стенаний, князь… Я ведь оставляю тебя при себе, своим главным советником. Слышишь? Я учреждаю совершенно новый орган — Совет Безопасности Российской империи. И именно ты будешь в нем председательствовать. Там буду присутствовать я сам — по мере государственной надобности. Там будут заседать министр военных дел, вице-канцлер, генерал-адмирал флота или министр дел морских… Так что ни в какую отставку я тебя не отправляю, князь. Мне до зарезу нужен твой колоссальный опыт. Но! — я жестко посмотрел ему в глаза. — Только при одном условии. Если ты здесь и сейчас скажешь мне, что поверил в новую тактику войны. Что не станешь замшело цепляться за старое и не будешь сдерживать неминуемое развитие военного дела в угоду привычке.
Я отчаянно старался, чтобы моя кадровая политика, как и всё государственное строительство, обходилась без губительных перекосов. Увы, получалось это далеко не всегда. И лучшим свидетельством тому служил тот факт, что мне приходилось лично вникать в каждую мелочь, разрываясь между управлением армией и тощей экономикой. Но чаще всё же побеждали именно военные нужды, задвигая стратегическое гражданское развитие на второй план.
Я массово привлекал к управлению молодых, голодных до свершений людей, пусть даже и не обладавших серьезным аппаратным опытом. Тот же Петр Скорняков, который в самое ближайшее время, к счастью или к сожалению, встанет у руля всей нашей натужной экономики — просто потому, что старик Посошков уже слишком слаб. Или Матюшкин, Василий Суворов, Борис Саксонский…
— Так что мне до смерти нужны такие ветераны, как вы, Михаил Михайлович, — продолжил я уже мягче. — Хотя бы для того, чтобы в армии был зримый символ и видимость преемственности. Вот вы эту преемственность и создадите — где видимость, а где и сугубо практическую выучку. Думаю, в сложнейших вопросах снабжения огромной армии и устройства профильного министерства вам сейчас во всей России равных нет.