Страница 35 из 72
На востоке империи тем временем тлел свой пожар. Теснимые русскими, а может, в тайной надежде, что две великие державы — Турция и Россия — вцепятся друг другу в глотки, персы упрямо отказывались от мирного соглашения. И уж тем более не желали признавать себя вассалами Порты. Даже то, что афганскому шаху, узурпировавшему власть в Персии, турецкие силы уже дважды нанесли жестокое поражение, не сломило их гордости. Османская армия стояла у самых ворот Исфахана, древней столицы Великого Ирана, как упорно продолжали называть свою державу сами персы, но до окончательной покорности было далеко.
А здесь, на северном направлении, огромная змея османских войск ползла в сторону Крыма мучительно медленно, надрываясь от собственного веса. Приходилось терять целые недели, чтобы подтянуть отставшие полки. Это был не скованный единой дисциплиной монолит, а, как сказали бы в России, сборная солянка. Почти треть численности армии составляли иррегулярные отряды, воины которых порой с трудом понимали язык своих союзников из соседней банды.
Под бунчуками шли осколки Буджакской орды, непримиримые крымские татары, хмурые некрасовцы — беглые казаки, нашедшие приют в Османской империи и поклявшиеся вернуться в Россию лишь тогда, когда прервется династия Романовых. Предатели высшей пробы, чья злоба была крепче стали.
Шагали аланы, армяне, греки, египтяне, даже арабы, хотя и мало, суровые боснийские мусульмане и десятки других племен. Одни народы огромной империи выставили всего по три сотни всадников, другие шли плотными пятитысячными контингентами. Однако основной ударной силой среди этого пестрого сброда оставались крымцы — двадцать восемь тысяч сабель. Всё, что удалось собрать из тех, кому посчастливилось выжить и избежать позора во время русской Крымской кампании.
Султан Ахмед III сидел на возвышении и обводил собравшихся военачальников тяжелым, подозрительным взглядом. Он даже не пытался скрыть раздражения: в его глазах читалось прямое обвинение этих людей в косности и намеренном срыве той глобальной политики, которую он выстраивал годами.
Ох, не тут он должен был находится, не тут. Впрочем, как и его визирь, тоже утонченная натура. Нет, султан был волевым человеком, но эта «тюльпановая революция»…
Его реформы давались тяжело. В городах империи только-только начали появляться изящные фонтаны, мерно застучали первые печатные станки, принося свет знаний. На узких улочках Константинополя всё чаще мелькала европейская одежда, и носили ее отнюдь не только чужеземцы. Султан с ревностным вниманием следил за стремительным государственным становлением недалекой России. Чтобы не отстать, он рассылал своих доверенных эмиссаров во Францию. Они скупали чертежи, тщательно документировали опыт государственного строительства на французский манер, скрупулезно изучали передовое военное дело европейцев, чтобы безжалостно сравнить его с архаичными порядками, царившими сейчас в Османской империи, и выковать из нее державу нового времени.
Все посланники, возвращавшиеся из Европы, в один голос твердили своему повелителю горькую правду. Пусть милосердный Аллах и дальше хранит династию Османов и её народ, но государственная машина, выстроенная великими предками, начала давать сбой. Старый порядок перестал быть единственно верным. И уж точно эта дряхлеющая система больше не позволяла османскому султану именовать себя повелителем всего мира без того, чтобы не вызвать на лицах европейских монархов кривой, снисходительной усмешки.
— Вы знали, что я не хочу этой войны. Вы все это прекрасно знали, — тяжело проронил Ахмед III, обводя взглядом склоненные головы в тюрбанах. Даже этот высший военный совет султан предпочел начать с прямого упрека.
Великий визирь, прославленные бейлербеи и командиры национальных отрядов хранили гробовое молчание. Представители нетитульных племен и вовсе с трудом понимали, о чем толкует владыка.
Они были бесконечно далеки от ядовитых дворцовых интриг Топкапы и того скрытого противостояния, в котором султан всеми силами пытался внедрить европейскую культуру, а ортодоксальное мусульманское духовенство вкупе с консервативным корпусом янычар яростно этому сопротивлялись. Вожди малых народов пришли сюда исключительно за добычей. Они резонно рассудили, что поход столь огромного войска непременно увенчается победой, а значит, будут богатые трофеи, золото и рабы. Всё остальное их не касалось.
— Великий султан, падишах, господин мой, — прервал повисшую тишину визирь, низко кланяясь. — Дозволено ли будет мне просить твоего разрешения, чтобы сюда вошел один человек…
— А, ты, верно, о том предателе, о котором мне уже докладывали? — скривил губы Ахмед III. — Да, конечно. Пускай заходит. Нет ничего предосудительного в том, чтобы предать неверного. Но ведь он и сам неверный?
Произнеся это, султан бросил быстрый, выверенный взгляд в сторону главного муллы походного лагеря. Ахмеда прекрасно понимал: хотя османское духовенство и не было оформлено в столь жесткую иерархическую структуру, как русская православная церковь, оно обладало колоссальной властью. Улемы приставили к ставке своих негласных соглядатаев, которые цепко следили за каждым шагом и словом правителя.
Для Мехмеда этот поход был броском костей, последним шансом удержать власть. Он не хотел. Он жаждал открыть музей или публичную библиотеку, но не мог. И обязан был подчиниться правилам и общественному ортодоксальному мнению.
Если он оступится, поднимутся такие могущественные темные силы, которые не просто сметут его с трона, но и утопят страну в реках крови, что лишь ускорит агонию Османской империи.
Поэтому сейчас султан старательно играл роль, произнося вслух именно те слова, которые жаждало услышать духовенство. Он поклялся себе, что жестоко расправится со всеми внутренними врагами, но сделает это лишь после того, как одержит триумфальную победу. Впрочем, для этого он и привел сюда армию. Как говорили древние римляне: со щитом или на щите.
— Он, неверный, что принес нам знания о враге, готов принять истинную веру, ислам, но покорнейше просит, чтобы это не ставилось условием прямо сейчас, — пояснил визирь. — Этот человек утверждает, что еще со времен восстания Кондратия Булавина неизменно сочувствовал некрасовцам. Тем самым беглым казакам, что сейчас в твоем войске, которые уже делом доказали свою верность и проливали за тебя, о Великий, кровь на поле боя.