Страница 19 из 72
Я выстроил их в этот нерушимый ряд, чтобы следом закрепить это незыблемым законом, навсегда вырвав у будущих заговорщиков саму возможность плести липкую паутину интриг вокруг пустующего трона.
Не стоит наивно обманываться и утверждать, что эти прописанные на бумаге порядки навсегда избавят нас от дворцовых интриг. Какие бы стройные законы ни принимались, как бы монолитно они ни выглядели со стороны, они — лишь временный фактор сдерживания, юридический каркас системы. Если центральная власть, если само государство начинает дряхлеть, бронзоветь и слабеть, не помогут никакие указы и никакие клятвы, выбитые из политических элит. Власть должна быть сильной. Нужно, чтобы всё в империи было крепким. Даже, пусть это и звучит донельзя пошло, в штанах у самого государя.
Тяжелые портьеры спальни отсекли нас от дворцовой суеты.
— Блюментрост сказал, что нам… еще можно, — игриво, обжигая дыханием, прошептала мне на ухо супружница, прижимаясь всем телом.
— Я тоже тебя очень сильно люблю, Маша. Но когда лейб-медик хочет выслужиться, когда он видит, что я без тебя, без твоего бабьего внимания ко мне, начинаю звереть, серчать на пустом месте и бросаться на людей, так он не то что это — он черта лысого разрешит, — усмехнулся я, обнимая ее за талию.
Да, от этого вынужденного воздержания уши в трубочку заворачивались. Мужики, привыкшие к регулярной женской ласке, чьи организмы удивительным образом даже в пятьдесят три года выдают прыть тридцатипятилетнего жеребца, меня прекрасно поймут. Кровь постоянно кипела, требуя выхода. При этом Мария Дмитриевна, тонко чувствуя мое взвинченное состояние, пошла на шаг, которого я от нее не смел и требовать.
— Я бы очень не хотела, чтобы ты искал кого-то на стороне. Дозволь? — тихо, но твердо сказала она, глядя мне прямо в глаза.
И я дозволил. Я искренне считаю, что между по-настоящему любящими людьми запретов крайне мало, если они вообще существуют. То, что кажется пошлым, грязным и порочным в случайных связях, обретает совершенно иной смысл между мужем и женой, венчаными перед Богом. Все условности рушатся, и все двери открыты.
Я был безмерно благодарен ей за то, что этот тяжелый груз, который для любого мужчины значит критически много, был изящно снят с моих плеч. Сексуальное напряжение больше не довлело над моим рассудком, освобождая мысли для управления империей. Учитывая, что моя молодая жена решилась на способы удовлетворения, скажем так, не вполне естественные для строгих нравов нашего века, проблем на этом фронте у меня больше не предвиделось.
На самом деле, это поразительно. Поразительно, сколько нелепых, дурных, а порой откровенно преступных поступков совершали сильные мира сего из-за банальной сексуальной неудовлетворенности или проблем в семейном ложе.
Историческая память из прошлой жизни услужливо подкинула яркий пример. Насколько я помнил, некоторые маститые историки всерьез считали, что истинная причина, по которой Бонапарт бросил в раскаленных песках Египта свою армию (пусть и победоносную, но тающую от чумы и огромных санитарных потерь) и рванул во Францию, крылась отнюдь не в высокой политике.
Официально принято считать, что Наполеон помчался в Париж, чтобы стать Первым консулом, спасая страну от интриг прогнившей Директории. Но есть и другая, куда более прозаичная правда: Бонапарт несся через море, рискуя попасться на глаза английским эскадрам, лишь для того, чтобы разобраться со своей ненаглядной Жозефиной де Богарне. Слухи о ее наглых изменах долетели даже до египетских пирамид, сведя великого полководца с ума. Вот она — реальная цена ущемленной мужской гордости, способная двигать армии и менять ход истории.
И такие примеры из истории можно вспоминать целый день, и еще на утро останется. Но суть одна: если у мужчины надежно прикрыт тыл, если в семье царят покой, поддержка и опора, нет изматывающих переживаний, измен, ругани и мелких ссор, то всю свою кипучую энергетику он направит на достижение великих целей. Мой разум был ясен, а воля — тверда.
Нас действительно заждались. Тронный зал старого Зимнего дворца — тесный, с низкими сводами, отнюдь не величественный и совершенно не соответствующий нынешнему новому статусу Российской империи на мировой арене — был забит до отказа. От духоты, смешения тяжелых европейских парфюмов, пудры и запаха разгоряченных тел было тяжело дышать.
В последние месяцы иностранные посольства непомерно раздули свои миссии в Петербурге. Нагнали «секретарей», «помощников» и «младших писарей». Смотришь на такого лакея — а из него военная выправка прет так, что мундир по швам трещит, и взгляд цепкий, холодный, оценивающий. Шпионы, чистой воды шпионы.
И сейчас все эти наблюдатели плотной стеной стояли в зале. Каждое мое слово, каждый жест теперь тщательно документировались, ложились в зашифрованные депеши и летели в Европу. Порой доходило до смешного: стоило мне в сердцах бросить какую-нибудь фразу, как через пару недель я читал её дословный перевод в свежей французской газете, напечатанной без малейших купюр.
Я восседал на своем троне. На том самом, гротескном и пафосном сооружении «а-ля игра престолов». Когда я только приказал кузнецам сваривать захваченные вражеские клинки в единый железный каркас, многие при дворе сочли это диковатой шуткой, дурной причудой царя для очередной пьяной ассамблеи. А теперь послы стояли и бледнели, воочию видя, что русский император правит, буквально опираясь на холодную сталь.
Признаться честно, сидеть на этом нагромождении металла было чертовски неудобно. Даже толстые бархатные подушки, щедро набросанные на сиденье, не спасали от жесткости железных прутьев. Физически я бы предпочел изящное, мягкое кресло.
Но какой человек из будущего, находясь в здравом уме и понимая законы информационного воздействия, откажется от такого символа? Нужно быть полным глупцом, чтобы не использовать столь мощный визуальный мотив. Я точно знал, что этот трон из клинков поверженных армий уже стал главной темой для перешептываний в светских салонах Парижа, Лондона и Вены.
А это значит, что Россия у всех на устах. За нами следят со смесью страха и вынужденного трепета. И если за нашими спинами будут стоять реальные военные победы, если из Петербурга будут исходить правильные и жесткие политические посылы, то в Европе быстро поймут: союз с Российской империей — это не вынужденная уступка и не признак слабости, а величайшая дипломатическая удача.