Страница 18 из 72
Я искренне любил Машу. И теперь, глядя на ее точеный, греческий профиль, я решительно не понимал, почему мой предшественник, мой исторический «реципиент», в свое время так жестоко с ней обошелся. Словно это было какое-то дурное наваждение, пьяный морок с его стороны. Сейчас же никаких противоречий с остаточными осколками личности Петра Великого не возникало: мы оба, слитые в одном разуме, любили одну и ту же женщину.
Мария перехватила брата у самых дверей.
— Не позорь фамилию нашу, — хлестким, змеиным шепотом осадила она Антиоха, пока тот пытался незаметно спрятать исчирканные листы. — Говорила же тебе: сперва обращайся ко мне, не неси государю недоработку!
Она сказала это тихо, но хорошая акустика кабинета и, возможно, ее собственный тонкий расчет позволили мне услышать каждое слово.
Я мысленно улыбнулся, пряча усмешку. Похоже, и Антиох, и сама Маша отлично усвоили мои недавние уроки.
Дело в том, что почти сразу после нашей свадьбы славное семейство Кантемир решило, будто отныне они схватили Бога за бороду и неподсудны даже императорскому суду. Маша-то держалась с достоинством, а вот Антиох попытался примерить на себя расшитый золотом камзол всесильного фаворита при моей персоне.
Все же это место при мне пустое, и в понимании людей, фаворит должен быть. А я, да и все мои предшественники, имели фаворитов. Или бояре Морозов, Матвеев, Васька Голицын, Меншиков… А теперь и никого, кто бы выделялся. И не нужно.
И я прекрасно знал, откуда дует ветер: это была вовсе не его инициатива. Стоило Кантемирам возвыситься, через нашу с Машей женитьбу, как из всех щелей вдруг полезли многочисленные «родственники». Пока Кантемиры были в опале, они никому не сдались, а теперь — распишитесь в получении целого табора любящей родни, жаждущей чинов, влияния и поместий. Ну не молдаване или греки, а как цыгане, ей богу. Табор.
Разумеется, вся эта нахлынувшая молдавская свита тут же попала под невидимый колпак Тайной канцелярии. И нет, я запретил хватать их посреди ночи и тащить в пыточные подвалы. Я долго и упорно учил своих ищеек работать иначе, использовать тонкие методы, где дыба — лишь крайняя мера, а основным элементом доказательной базы становится ювелирно добытая информация.
Я заставлял их учиться настоящей тайной агентурной работе: перлюстрации писем, подкупу слуг, скрытому наблюдению. Так, чтобы объект, на которого собирают убийственный компромат, до самой последней секунды даже не догадывался о нависшей над ним тени.
В итоге, собрав пухлые папки донесений, мы без лишнего шума и показательных казней просто отправили самую наглую часть этих новоявленных «родственничков» восвояси, подальше от столицы.
В целом я всё чаще замечал — и пытался хладнокровно это проанализировать, но до конца так и не понимал причины — почему вокруг моего трона всё плотнее вьются откровенные авантюристы и алчные искатели легкой поживы. Стоило мне только послать ко всем чертям Меншикова, как на его место тут же выстроилась очередь из десятка лощеных проходимцев.
И ладно бы эти стервятники обладали хоть десятой долей тех талантов, что безусловно имел при себе Алексашка! Если бы они не только воровали с таким же имперским размахом, но и были при этом первоклассными организаторами, лично отважными до безрассудства людьми, прозорливыми и хитрыми переговорщиками — особенно там, где дело касалось жесткой военной дипломатии. Но нет, это была лишь серая моль, жаждущая власти и бархата.
Вообще, в отношении Петра Алексеевича к Меншикову было нечто слишком личное, глубоко укоренившееся. В памяти моего «реципиента» они были словно братья, где Александр Данилович выступал в роли младшего — эдакого пронырливого Иванушки-дурачка, за которого невольно переживаешь, слушая сказку. Или как тот служивый, что кашу из топора сварить горазд, облапошив хозяйку на продукты. Вороватый, наглый, но до мозга костей свой.
Оттого я немного и расстроился: наш последний разговор с Данилычем вышел излишне жестким. «Скотина», «тварь вороватая» — это было, наверное, самое легкое, что прозвучало в адрес Данилыча. Он, будучи награжденным за Хиву и Бухару мной учрежденным Орденом Святого Владимира, да и подпив, потерял берега. Устроил тут панибратство. Но теперь Меншиков вновь отправился в Южную Сибирь.
Именно Восток становился сейчас главной задачей, той глыбой, которую России необходимо было сдвинуть во что бы то ни стало. И только потом, когда механизм освоения заработает, я, возможно, начну понемногу отпускать рычаги управления империей, постепенно вводя в курс дела наследника.
— Петр, голубь ты мой сизокрылый, — осторожно, словно ступая по тонкому льду, обратилась ко мне Маша.
Дело в том, что меня жутко, до нервной дрожи раздражали некоторые ее попытки заговорить со мной языком привычных супружеских нежностей.
Доходило до того, что мой гнев — тяжелый, непредсказуемый — вспыхивал буквально на ровном месте. Я физически не мог переносить все эти сюсюканья: «Петруччо», «Петруша», «Петрушка». Раздражало донельзя. Формулировку про «сизокрылого голубя» я еще скрипя зубами терпел, относя ее к дани русским традициям.
— Ты освободился? Пойдем твоего внука двору представлять. Да нумеровать его, — мягко усмехнулась Маша, чуть склонив голову.
— Нумеровать… как инвентаризация наследников, — пробурчал я.
Не знаю, почему ее так забавлял тот факт, что я сейчас маниакально упорядочиваю всех своих потомков в строгой очереди престолонаследия. Уже по номерам начинает назвать моих детей и внуков.
Для меня это был вопрос выживания державы: я хотел на корню предотвратить грядущие дворцовые перевороты и смерти. Вот это знаменитое петровское «кому хочу, тому и передам трон» явно не шло на пользу России. Слишком много кровавых спекуляций породила бы подобная система, и допустить этого в своей «новой» реальности я не желал категорически.
Так и выходило, что по моему недавнему, жестко прописанному закону, первым номером в очереди наследования стоял Петр Алексеевич — мой внук от убитого (и, если смотреть правде в глаза, по моей же воле) сына Алексея. А вот вторым в очереди теперь становился только что рожденный крепыш Ваня — Иван Борисович. И об этом я решил объявить двору лично, глядя в глаза вельможам. Как и о том, что старшая моя дочь Анна Петровна становится третьей в линии престолонаследия, Елизавета — четвертой, моя дочь Наталья — пятой, а внучка Наташа — шестой. Дальше шла уже линия моего умершего брата, Ивана.