Страница 25 из 198
Я уставилась на него, словно из лёгких разом выбило весь воздух.
— Ты хочешь секс втроём — со мной и Томазо?
Рауль кивнул.
— Только на этом условии я дам тебе зелье. К тому же мы могли бы неплохо повеселиться.
— Не знаю… — замялась я, чувствуя, как тяжесть в животе становится всё сильнее.
Он подошёл ближе и понизил голос.
— Да брось, Алина. Всего одна ночь. Ты получишь желанную свободу, вечеринку, острые ощущения. И ты ведь знаешь, что Томазо не будет против. Думаю, он и сам на это надеялся.
Я колебалась, разрываясь между отвращением, желанием и отчаянной потребностью побыть свободной — хотя бы одну ночь. Одну великолепную, ослепительную ночь.
Я со вздохом разомкнула губы.
— Хорошо. Но после этого между нами всё кончено.
Рауль усмехнулся, в его глазах сверкнуло торжество.
— О, сомневаюсь. Я тебе слишком сильно нравлюсь, чтобы ты когда-нибудь смогла уйти от меня окончательно.
Он с привычной лёгкостью спешился, подошёл ко мне и легко поцеловал в губы.
— Идём, — произнёс он голосом, похожим на бархат, скрывающий сталь. — Посмотрим, что я смогу для тебя найти.
Я последовала за ним в дом, понимая, что только что заключила сделку, которую уже никогда не смогу отменить.
Я возвращалась домой, и каждый шаг отзывался тяжестью того, что я несла с собой, — тайн, яда и жажды свободы. Чем ближе становилось поместье, тем быстрее колотилось сердце, словно оно уже знало о преступлении, которое я собиралась совершить.
В доме было тихо. Слишком тихо.
Солнечный свет лениво проникал сквозь окна. Карета всё ещё стояла снаружи, лошади скучающе переминались на месте, поэтому я знала, что семья далеко не уехала. Но воздух не тревожил ни один голос. Казалось, весь дом замер, затаив дыхание.
Я бесшумно, словно тень, проскользнула внутрь и направилась на кухню.
У очага лежала подготовленная к запеканию утка. Свежевымытые овощи ждали в корзине. На деревянной доске покоились буханки хлеба, всё ещё тёплые после утренней выпечки. А рядом поблёскивал рубиновым стеклом кувшин с вином, словно ждал, когда его содержимое прольётся.
Простите меня, подумала я.
Но не заколебалась.
Я действовала с мрачной деловитостью — отмерила несколько капель в утку, полила овощи, дала жидкости впитаться в мякоть хлеба, а напоследок добавила её в вино.
Аромат розмарина и чеснока скрывал едва заметную горечь. Никто ничего не заподозрит.
Я тщательно вытерла руки, затем проскользнула наверх, отперла дверь своей спальни и вошла внутрь. Тихо закрыла её за собой, сердце грохотало в ушах. Если Рауль был прав — если яд подействует быстро, — папе даже не придёт в голову проверять замок.
В этом просто не будет необходимости.
Когда опустились сумерки и все собрались за ужином, я снова прокралась к лестнице и притаилась в тени. Пульс участился.
Момент настал.
Из столовой доносился звон столовых приборов, тихий гул беседы—
А затем кто-то резко ахнул.
За этим последовал стон — сдавленный, удушливый звук. Стул с грохотом отодвинули по полу.
Через несколько мгновений в комнате разразился хаос.
Крики боли прорезали воздух, за ними последовали рвотные позывы, стоны и глухие удары падающих на пол тел — чудовищная симфония страдания. Некогда мирные звуки семейного ужина превратились в нечто кошмарное.
Я слушала.
И наслаждалась.
Это сделала я. Всё это произошло благодаря мне.
И я чувствовала себя… могущественной.
Тихо покинув своё укрытие у лестницы, я поспешила обратно в комнату. Позади загрохотали шаги — отчаянные, неловкие. Я бросилась на кровать, натянула одеяло повыше и придала лицу страдальческое выражение. Я корчилась, стонала и ждала.
Дверь распахнулась.
Папа стоял в дверях, бледный как призрак, со лба стекали капли пота. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, — но не смог произнести ни слова.
Его взгляд упал на меня, лежавшую в постели, и я увидела, как он сломался ещё немного.
Пусть думает, что я тоже страдаю.
Пусть думает, что я жертва, а не создательница его мучений.
— Так… у тебя тоже? — выдохнул папа, промокая липкий от пота лоб насквозь мокрым платком.
Я издала жалобный стон, слабо проведя пальцами по одеялу.
— Не знаю, что это такое, но мне ужасно плохо, — прохрипела я.
Он привалился к дверному косяку, слегка покачиваясь, его мертвенно-бледное лицо блестело от пота.
— Мы все заболели, — пробормотал он. — Все до единого в этом доме. Твоей матери хуже всех. Я велел всем лечь в постель.
Его тело сотрясла дрожь.
— Прошу прощения, — слабо произнёс он, затем развернулся и бросился прочь, захлопнув за собой дверь. Я слышала, как его нетвёрдые шаги постепенно стихли в коридоре.
Как только щёлкнула защёлка, я тихо, задыхаясь, рассмеялась.
Всё получилось. Каждая часть моего плана — идеально.
Рауль сказал, что действие яда продлится всего день, может быть, два. Как раз столько, сколько мне было нужно.
Дом погрузился в могильную тишину, которую лишь изредка нарушал отвратительный хор рвотных позывов. Я терпела эти звуки. Более того, я им радовалась. Так звучала моя свобода, которую я прямо сейчас вырезала для себя собственными руками.
Часы тянулись в тошнотворном безмолвии, пока свет за окном наконец не угас, окрасившись сумеречными лиловыми оттенками.
Пора.
Я поднялась с постели, словно призрак, сбрасывающий погребальный саван, и принялась собираться с точностью воровки.
Сначала шёлковые панталоны и сорочка, мягкие, словно шёпот, на моей коже. Затем нижняя юбка.
Следом пришла очередь корсета — тугого и беспощадного. Он стянул мою талию, придав ей форму песочных часов и создав силуэт, полный соблазна и изящества. Я сама затянула шнуровку, дыша неглубоко и стараясь сохранять спокойствие.
А затем — платье.
Бледный шёлк цвета лунного света. Длинные полупрозрачные рукава украшало настолько тонкое кружево, что оно напоминало морозный узор. Платье струилось по моему телу, словно вода, — невесомое и безупречное.
На шее я застегнула ожерелье с лунным камнем и рубинами, которое мама и папа подарили мне на шестнадцатилетие. Камни ловили свет свечей, мерцая слабо, холодно и властно. В уши я вдела серьги в тон — словно капли застывшего пламени.