Страница 110 из 198
Он подошёл ближе и осторожно забрал её у меня. Я наблюдала, как меняется его лицо, пока он покачивал малышку на руках, нахмурив брови.
— Что это? — спросил он, протягивая руку к крошечной шее ребёнка.
На её груди висел маленький амулет — серебряная подвеска в форме кинжала, невероятно искусно выполненная для такого крошечного размера.
У меня перехватило дыхание.
Я никогда прежде её не видела.
Откуда она взялась?
О боже…
Я родила ребёнка Бальтазара.
А теперь ещё и это.
Этот амулет… был не просто украшением.
Это было послание.
Или предупреждение.
Филип повернулся ко мне, в его глазах читались растерянность и нечто похожее на страх.
— Откуда это взялось? — спросил он, приподнимая крошечную подвеску-кинжал.
— Она принадлежала моей матери, — непринуждённо солгала я, хотя так и не смогла посмотреть ему в глаза. — Я надела её малышке на шею после рождения. Моя мать была бы от неё без ума. — А затем тише добавила: — Да упокоит Господь её душу.
Филип долго смотрел на меня. Потом снова на ребёнка.
— Но раньше её там не было, — сказал он. — Когда я только что взял малышку на руки… клянусь, её там не было.
— Наверное, ты просто залюбовался её личиком. — Я заставила себя широко и ласково улыбнуться, вложив в эту улыбку всё своё актёрское мастерство. — От неё невозможно оторвать глаз.
Филип не улыбнулся в ответ. Он продолжал хмуриться, переводя взгляд с меня на ребёнка и обратно. Но больше ничего не сказал.
Внутри меня всё кричало.
Он знает.
Или, что ещё хуже, Бальтазар знает. Знает, где я. Знает, что ребёнок родился. Знает всё.
Амулет… был доказательством. Заявлением. Меткой, которой он обозначил своё право.
Мне нужно исчезнуть.
Мне нужно бежать.
До следующего полнолуния оставалось несколько недель. Слишком долго. Слишком опасно.
Я не могла ждать. Нужно было уходить сейчас. Куда-нибудь. Куда угодно.
Прежде чем он придёт.
— Как мы её назовём? — радостно спросил Филип, не подозревая, что меня охватила паника.
— Назови сам, — ответила я, едва сохраняя самообладание. Голос прозвучал ломко. Пусто.
Он опустил взгляд на младенца в своих руках и долго разглядывал её, прежде чем наконец произнёс имя.
— Эмили, — сказал он с улыбкой. — Назовём её Эмили.
Он погладил её по щеке подушечкой большого пальца, совершенно очарованный малышкой.
— Идеально, — произнесла я, и это слово обратилось пеплом на языке.
Идеально для моего проклятия.
Идеально проклято.
Имя, которое до конца жизни я буду носить словно нож под рёбрами.
Прошло несколько дней с рождения Эмили, но мне по-прежнему не удавалось её успокоить. Как бы крепко я ни прижимала её к себе, как бы тихо ни шептала и ни укачивала долгими бессонными ночами, её плач не прекращался.
И я знала почему.
Она чувствовала это — правду, которую я не осмеливалась произнести вслух.
Я не хотела её.
А теперь, когда она появилась на свет, её непрерывный плач постоянно напоминал обо всём, от чего я пыталась — и не сумела — сбежать.
Единственное, что не давало мне окончательно развалиться на части, — мысли о Джоне Джеймсе. Я должна была найти его. Прежде чем Бальтазар найдёт меня, я должна была узнать правду, прежде чем он отнимет у меня последние клочки свободы. А значит, придётся оставить Филипа и оставить Эмили.
Ещё несколько дней назад я приготовила в амбаре всё необходимое — сумку с одеждой, пояс, клинок и немного еды: вяленое мясо и пеммикан. План был готов. Не хватало лишь смелости довести его до конца.
Каждый раз, когда я пыталась уйти, что-то невидимое удерживало меня. Плач. Взгляд. Тихий вздох спящего ребёнка.
Но сегодня всё было иначе.
Сегодня я знала, что однажды она возненавидит меня.
Если Эмили когда-нибудь узнает, кто я на самом деле, — что я натворила, — отвращение отравит её сердце. Она будет меня презирать.
Поэтому я решила, что она никогда меня не узнает — не узнает по-настоящему. Так будет лучше.
Когда я пошла в спальню одеваться, эта мысль окутала меня словно саван. А потом из кухни раздался голос Филипа — весёлый и полный надежды.
— Приготовить Эмили завтрак?
Он хотел, чтобы она улыбнулась — хотя бы раз — до конца этого дня. Каждый день он пробовал что-нибудь новое.
Он не видел правды.
Мне нужно было уходить сейчас.
Не сказав ни слова, я вернулась на кухню. Подошла к Филипу и крепко обняла его, задержавшись в объятиях чуть дольше, чем следовало. Затем наклонилась и поцеловала Эмили в лоб, уже чувствуя, как к горлу подступают слёзы.
Я прошептала ей на крошечное ушко.
— Будет лучше, если ты никогда не узнаешь.
А потом я ушла.
Их голоса — тихие и ласковые — постепенно стихли за моей спиной, когда я выскользнула за входную дверь.
Я не оглянулась.
Я бросилась к амбару, схватила свой рюкзак и скрылась в сером утре.
Несколько дней я была в пути, перебираясь из одной таверны в другую и расплачиваясь небольшим запасом монет, которые забрала у Филипа. Мне нужно было расстояние — мили и воспоминания — между мной, этим мужчиной и ребёнком, которого я оставила.
Я знала, что Филип отправится меня искать.
Он любил слишком искренне, слишком сильно.
Но любовь не могла остановить то, что надвигалось.
Когда деньги закончились, я продала своё тело солдату в обмен на одну ночь в тепле и тишине.
А потом перерезала ему горло и забрала то немногое, что у него было, — бумажные деньги, испанские доллары и несколько британских фунтов.
Голод в животе утих. Вина — нет.
Ступни пульсировали от боли, пока я пробиралась всё глубже в глушь, далеко за пределы городов и протоптанных дорог. Каждые несколько шагов я оглядывалась через плечо, вздрагивая от каждого шороха, треснувшей ветки и каждой тени, которая могла оказаться Бальтазаром.
Я представляла, как он скачет ко мне на своём чёрном жеребце, лицо искажено яростью, а глаза полны боли от предательства.
Это видение преследовало меня.
Он преследовал меня.
Чем гуще становились деревья и незаметнее тропа, тем сильнее собственный разум начинал предавать меня. По ветру проносился шёпот, смешки и хихиканье вились словно дым. В тенях искажались лица. Деревья изгибались под невозможными углами. Тропа под ногами шла рябью словно вода.