Порочные любовники времени

Я судорожно хватала ртом воздух. В груди вспыхнула паника. Только не сейчас. Только не здесь.

Но время пришло.

Ненавистный ребёнок рождался.

Боль захлестнула меня словно приливная волна из ножей. Мои крики едва успели стихнуть, когда Филип ворвался в комнату, бледный и потрясённый. Он бросился ко мне, подхватил на руки, и я обмякла в его объятиях, рыдая.

— Всё хорошо, — пробормотал он мне в волосы, неловко, но нежно вытирая мои слёзы. — Всё будет хорошо. Я найду повитуху. Она поможет нам пройти через это.

— Нет! — прошипела я, вцепившись в его рубашку. — Никакой повитухи.

— Но, милая, тебе больно, — сказал он, пытаясь нежно улыбнуться, отчего мне лишь захотелось плюнуть. — С коровами и овцами я ещё могу помочь, но женщина в родах… — Он нервно усмехнулся. — Это загадка, которую я не рискну разгадывать в одиночку.

От моего взгляда могло расплавиться стекло. Если бы взглядом можно было убивать, от него осталась бы лишь дымящаяся куча на полу.

Он не заметил. Или предпочёл не замечать.

Новая волна схваток прокатилась по телу, вырывая из горла крики.

— Ладно, — выдохнула я. — Приведи её.

Филип замешкался, а затем тяжело зашагал прочь, и пол заскрипел под его сапогами, словно сам дом оплакивал то, что должно было произойти. Входная дверь со стоном распахнулась.

— Здравствуй, Филип.

Этот голос — холодный, знакомый. Ужас накрыл меня словно ледяная буря.

— О-откуда вы знаете моё имя? — заикаясь, спросил он.

— Я повитуха, — раздался тихий, насмешливый ответ Зары. — Нас учат знать всё самое важное о наших роженицах. Я пришла проверить Алину. Как она?

— У неё начались роды! Прошу, входите! — Его голос дрожал, звучал выше обычного и напряжённо от страха и спешки.

Зара вплыла в комнату словно призрак, и воздух вокруг неё будто похолодел. Она скользнула по Филипу равнодушным взглядом королевы, осматривающей слугу. Не сказав ни слова, он развернулся и выбежал из комнаты, оставив меня с ней наедине.

Взгляд Зары остановился на мне и обжёг.

— Жалкое зрелище, — презрительно бросила она. — Что с тобой не так? Рождение ребёнка должно быть благословением. Я даже не дрогнула, когда рожала детей Бальтазара. А ты… — Она покачала головой, наслаждаясь моими мучениями. — Ты разваливаешься на части. Бесполезная развалина, способная лишь орать.

Она подошла ближе, и её тень протянулась через кровать, поглощая всё вокруг.

Она была воплощением силы.

А я находилась в её власти.

Ужас стиснул меня словно тисками. Сердце бешено колотилось от ненависти — к ней, к ребёнку, к извращённой судьбе, которая привела меня сюда. Я хотела, чтобы они обе были прокляты, обречены, стёрты с лица земли и брошены в самую глубокую и жестокую бездну ада.

Зара улыбнулась, обнажив зубы словно хищник.

— Что же ты теперь притихла? Страх отнял у тебя язык?

— Что тебе от меня нужно? — всхлипнула я, когда очередная схватка разорвала меня болью.

— Я здесь ради ребёнка, — ответила она пугающе спокойным тоном. — Чтобы убедиться, что с ней ничего не случится… особенно по твоей вине.

Я стиснула зубы, сдерживая крик. Тело дрожало и блестело от пота, каждое нервное окончание горело огнём. Пальцы сжались в кулаки, пока я заставляла себя делать один вдох за другим обжигающими лёгкими.

Я тужилась — крича в тишину — снова и снова, пока не начало казаться, что меня разрывает надвое. Весь мир сузился до одной лишь боли. Темнота подбиралась к краям моего зрения.

И наконец пронзительный крик разорвал воздух.

Зара стояла надо мной, окружённая тенями, и на её лице застыло выражение, пугающе похожее на благоговение. По рукам стекала кровь, пока она держала извивающегося младенца над собой словно тёмная жрица, преподносящая дар какому-то невидимому богу.

— Ты прекрасна, — прошептала она новорождённой, голос дрожал от слёз. — Девочки Бальтазара всегда прекрасны. — Она посмотрела на меня сверху вниз, губы изогнулись в усмешке. — Не переживай, я защищу тебя от твоей матери-чудовища.

Я судорожно вдохнула, совершенно обессиленная после родов. Мои слёзы были не от радости — от ярости, от поражения.

Зара словно какой-то древний хищник перегрызла зубами пуповину и надавила мне на живот, помогая выйти плаценте. Её движения были безучастными. Чёткими. Нечеловеческими.

А затем с пугающей нежностью она положила ребёнка мне на руки.

Вес малышки — такой крошечной, такой тёплой — казался тяжелее любого бремени, которое мне когда-либо приходилось нести.

— Заботься о ней, — произнесла Зара голосом, пропитанным ядом. В её глазах сверкнул злобный огонёк, словно змея блеснула чешуёй на свету. — Не делай глупостей — даже не думай причинить ей вред.

Она наклонилась и голой, скользкой от крови рукой подняла плаценту, держа её словно отвратительный трофей.

— А теперь, — промурлыкала она, разворачиваясь, — мне пора.

На пороге она остановилась и впилась взглядом в мои глаза. Я почувствовала, как тяжесть этого взгляда проникает в грудь и обвивается вокруг рёбер.

— Я буду за тобой наблюдать.

А затем она исчезла, оставив после себя густую, удушающую тишину, заполнившую комнату. Я всё ещё чувствовала её запах — металлический привкус крови, аромат древней ненависти, призрачный след силы.

Я посмотрела на младенца в своих руках.

Я не чувствовала… ничего.

Она была прекрасна, да. Крошечная, мягкая и невероятно хрупкая, влажные светлые кудряшки прилипли к голове, а широко распахнутые голубые глаза смотрели на меня — не с любовью, а с каким-то древним знанием. В её взгляде было слишком много осознанности, и это тревожило.

Она была дочерью Бальтазара.

А я отказала ему в том, чего он желал больше всего.

Я должна была её ненавидеть.

Но когда в памяти зазвучал голос Бальтазара: «Давай заведём ребёнка… создадим семью…» — в груди поднялось какое-то незнакомое чувство. Не любовь. Не вина. Что-то глубже. Нежность, смешанная с сожалением.

И всё же… я по-прежнему оставалась собой.

Порочность была моей священной валютой. Я купалась в ней. Жаждала её. Каждый совершённый мною грех разливался по венам восхитительным огнём. Во тьме я расцветала.

Филип вошёл в комнату с широко распахнутыми от изумления глазами. Увидев ребёнка у меня на руках, он тихо ахнул.

— Она прекрасна, — пробормотал он. — Правда… совершенна.