Акулий король

У Донни было с утра много забот. Поли Лучетти прибыл с докладом и сказал, что в южном Чикаго накалилась обстановка с их людьми, работавшими на тотализаторах, мол, нашлись какие-то недовольные среди клиентов и возмущались, пока ребята их не успокоили: но у Поли было подозрение, что среди завсегдатаев оказались подсадные, работавшие на Айелу, чтобы поднять шум. Донни заметил, что надо бы обойтись как раз без шума и без всяких неприятностей, шито-крыто, – и Поли кивнул. Ему такие вещи пояснять было не нужно. Он в этом деле работал едва не дольше самого дона, так что хорошо знал, что можно, а чего нельзя делать.

Витале был подле дона и, как хороший consiglierе, много молчал и много слушал. Дон не раз говорил, что он еще очень молод для советника, но перспективен, и насмешливо подмечал, что никого умнее и смекалистее Витале рядом все равно нет. Витале последнее счел как надо – за нежное подтрунивание, почти дружескую шутку, и это было не обидно: напротив, почетно.

Консильере – такая тонкая должность, когда ты для дона – буквально правая рука. Тебе он доверит все: свою деловую переписку, свой кофе и бутерброды, которые именно ты принесешь ему на каком-нибудь собрании, когда не будет времени даже выйти в туалет и помочиться, и свою безопасность, если надо отвезти его по делам на машине, – нередко консильери садились за руль и правда лично отвечали за сохранность босса.

Консильере был вхож в практически все тайны мафиозного главы. Если бы Витале или кому из других советников пришло в голову подставить своего дона и занять его место, он мог бы сделать это самым быстрым и наиболее бескровным образом – из всех подчиненных ближе его у босса никого не было. Уже ниже был сотто капо, которому подчинялись капореджими, – его в семье Мальяно пока не нашлось, Донни предпочитал ставить Поли и Фрэнки на одной ступени, чтобы исключить любую возможность конкуренции, кроме здоровой. После шли капореджими, «генералы» мафии. Затем шли солдаты. Босс отдавал прямые приказы консильере и двум главным капо, те общались с капореджими помельче. Никто из солдат не получал распоряжений от дона, и ему это гарантировало безопасность: так никто не смог бы подставить его и упечь за решетку.

Формально он никому ничего не приказывал и вообще умывает руки. Схема проверена десятками, а может, и сотнями лет, ведь сколько существует мафия, столько есть и закон о молчании, омерта.

Конечно, случалось всякое, и бывало так, что вся система давала сбой и подгнивала, особенно в нынешнее время, когда честь и порядочность в пределах одной семьи – пустые звуки. Мафиози были уже не те, даже старые, и дела свои они вели уже не так, как Донни это помнил еще по отцу и дяде. Он сохранил и взлелеял в себе тот дух, который они жестоко воспитывали в нем и в себе. Для них омерта – не просто кодекс, а слово нерушимое. Омерта – свод правил куда более священный, чем любой закон любого государства, в котором им доводилось жить. Но Донни не просто воспитали сицилийцем.

Он был сицилийцем до последней жилы в теле и не доверял ни закону, ни властям, ни политикам, никому – кроме себя самого и своей семьи, пожалуй, о которой пекся пуще всего, что есть на этом свете.

Он хорошо понимал, что времена меняются, и с тысяча девятьсот семидесятого, когда чертовы фэбээровцы ввели закон Рико, гибли целые крупные семьи, чье господство прежде казалось абсолютным. Если прежде ФБР получали только косвенные улики и отцы мафии выходили чистыми из любых передряг, то теперь, после введенного закона, многие активы, подконтрольные мафии, государство арестовывало. В последние десять лет каждый год кого-то сажали за решетку. Донни Мальяно был бы там уже очень давно, если бы не цепкая деловая хватка и изворотливый ум, позволившие ему все свои способы дохода максимально отдалить от своего имени. Пока у других мафиози не оказывалось денег, чтоб платить по адвокатским счетам, Донни жил богато, как привык, и более того – знал, что ФБР закрывает глаза на многие его преступления.

Но почему?

Потому что это был Чикаго. Город, где человек может выйти за хлебом и уехать в морг с пятью пулевыми отверстиями в черепе или грудной клетке. Город, где одна преступная группировка так жестко схлестывалась с другой, что на улицах открывались настоящие военные действия с пальбой не просто из пугачей, а тотальным вандализмом и расправой над мирным населением. Но как по волшебству, когда крышевать этот город стали Донни Мальяно и его Пешекане, количество вооруженных стычек, грабежей и убийств значительно сократилось.

Они все еще убивали на улицах Чикаго, да, но тех, кого сами копы изловить долго не могли. Тогда полиция приняла решение наблюдать, что будет дальше, по приказу руководства работая вполсилы и глядя вполглаза. Меньше чем за год энергичный молодой Анастазия Донован Мальяно вымел всю преступную шелупонь, вывез главарей и зачинщиков уличных банд из Чикаго, утопил ублюдков в Атлантике, не поленившись отрядить людей для этого, чтоб не создавать лишних проблем здешним шефам полиции – что было даже милым проявлением заботы с его стороны.

Он жег, расстреливал и уничтожал их, как разумный хозяин, въезжая в новый дом, подчиняется голосу рацио и уничтожает крыс в застенках, понимая, что от них идет вся зараза.

Зачистив Чикаго, Донни Мальяно навел нужные контакты с полицией: он их не оскорблял и не чурался. Чикагские легавые не чувствовали себя людьми третьего сорта, как в Нью-Йорке. Это там «капитан» у Боннано, Черный Сынок – Доминик Наполитано, лишился кистей рук за то, что поздоровался с копом за руку. Все Пешекане получили прямой приказ с полицией в конфронтацию не встревать, военный театр не устраивать и чтоб все дела проходили шито-крыто и без лишних жертв. С теми, кто был неосторожен, Донни расправлялся сам быстрее любого ФБР, а остальным не хотелось быть заживо залитыми в бетон. Тех, кто собирался настучать на босса, сдавали сами легавые, которым присутствие Донни в Чикаго было сверхвыгодно, – и стукачей находили у себя в квартирах с канарейками в разверстых ртах.

Это было предупреждение для всех будущих предателей.