Страница 150 из 161
– У Дафэй – человек очень волевой и горделивый, никому не подчиняется, на поклон не идет, сотрудничает с другими бандами редко и мало. Символ у них – треугольник, организован по древней китайской концепции: Небо – Земля – Человек. Братство их нерушимо, единожды вступив в Триаду, выхода оттуда нет. Договор скрепляется кровью и мистическим ритуалом. Они регулярно молятся вместе, проводят жертвоприношения. Устройство чем-то напоминает наше, по типу семейного клана, но задействовано гораздо больше людей, и много осведомителей с улицы: такая специфика. У них высочайший уровень конспирации. У руководителя – по два близких подчиненных.
– Два консильери? – Донни ехидно хмыкнул. – Я с одним-то с тобой кое-как управляюсь. Этот У Дафэй, наверное, очень дисциплинированный человек.
– Весьма, – тактично заметил Витале. – Ходят слухи, что Пекин использует их для правительственного шпионажа в промышленности и политике. У них есть доступ ко всему: финансовым операциям, секретным документам… У Дафэй, говорят, со своими Драконами один из первых, кто сотрудничает с китайскими властями. Все свои деньги они отправляют в китайские банки на родину. Но, повторюсь, это малоподтвержденные данные.
– Откуда-то эти слухи берутся, – сказал Донни, удобнее сев в кресле. – Надо бы их проверить. Ладно, подумаем, чем они могут быть нам полезны. А для чего нам назначили встречу?
– Хотят оказать почтение тому, кто управляет городом и согласился их приютить. – Донни поднял на него взгляд, и Витале не без потаенной гордости прибавил: – Вам, босс.
* * *
Рита приняла от мужа звонок уже поздним вечером накануне: Карл уезжал в Нью-Йорк наутро и хотел извиниться. Спрашивал, как она себя чувствует; справится ли без него здесь. Она ответила «нормально» и «справлюсь», потому что это было чистой правдой, и, кажется, уже понимала, к чему он клонит. Но он все не решался сказать ей об этом сам и потому мялся и молчал.
– Когда ты вернешься? – спросила она бесцветным, уставшим голосом, лежа на больничной койке и накручивая пружину телефонного шнура на палец.
После недолгой тишины, Карл ответил:
– Я не вернусь, Рита. Я останусь там.
– А если я не смогу переехать к тебе?
И вот опять тишина. Она была между ними густой и вязкой, и противной, как приторный сироп от кашля. Рита понимающе усмехнулась и пожелала ему счастливого полета, а после положила трубку на рычаг. Он запоздало окликнул ее по имени, но все было ясно. Задрожав от слез, наконец выступивших на глазах, Рита упала на подушку и долго, долго рыдала, жалея себя за все, что случилось. Она не плакала по Карлу: только по потраченному времени, погибшим надеждам, неудачному первому браку.
После двенадцати на следующий день ее навестила Алессия. Она привезла много всего чертовски жирного и вредного, что Рита в обычной-то жизни в рот бы не взяла. Алессия принялась демонстрировать ей свою стряпню и нахваливать каждое блюдо.
– Уж прости, – скривила губы Рита, – но меня от всякой еды сейчас тошнит.
– Наверное, это из-за лекарств, – с сочувствием произнесла Алессия.
– Может быть.
– Тогда что тебе привезти, воды? Закажешь что-нибудь в любимом ресторане, раз домашняя кухня тебе не по вкусу?
Но Рита хотела только одного: покинуть больницу, запереться дома и сделать так, чтобы ее никто не трогал. Поморщившись, она пробормотала, что ей ничего не нужно, и это было снова чистой правдой. Единственное, куда она хотела, – к себе в студию, только пока что это невозможно. Алессия, печально отдав бумажный пакет с пластиковыми лоточками подоспевшей молодой медсестричке, проводила взглядом свой день, потраченный на готовку, и тихо сказала:
– Папа вчера все устроил, Рита. Я насчет малыша.
– Не нужно, – опять поморщилась та. – Я все поняла, пояснять не стоит, главное, дело сделано.
Она не заметила, как по лицу Алессии пробежала холодная, неприязненная тень, и продолжила:
– Отцу стоило бы собраться. Вчера я видела, что он приехал сюда с этой штучкой.
– Не нужно тебе переживать сейчас о ней, – быстро сказала Алессия. – Тебе бы вообще поменьше волноваться. Думай о другом. О выздоровлении. О том, как вернешься домой. Думай о хорошем.
– Карл уехал в Нью-Йорк, – усмехнулась Рита, вперив взгляд в потолок. – Хочешь сказать, папа в этом не поучаствовал? Интересно, что такого они друг другу сказали напоследок.
– Это, скорее всего, какая-нибудь командировка.
– Да нет, он уехал навсегда, и бог с ним. В конце концов, он давно этого хотел. А я устала, – прошептала Рита и вдруг поняла, что так и есть. – Я так страшно устала… и у меня в жизни никого больше не осталось. Никого.
Алессия беспокойно потянулась в лакированную бордовую сумочку за платком. По лицу Риты стекали слезы. Всхлипывая, она даже не стремилась их вытереть.
– Как это – никого? Что ты такое говоришь, – с мягким укором покачала головой Алессия, промакивая Ритины слезы. – У тебя большая семья, отец. Милая моя, даже если твой муж, этот bastardo
[50]
[Ублюдок (итал.).]
, что в нем всегда подозревали, так с тобой поступил, остались мы… все мы…
– Перестань, – простонала Рита. – Я говорю не о вас, ты же понимаешь: мне что же, всю жизнь прожить в этом старом особняке?! Я там даже дышать свободно не могу! Мне двадцать шесть, Алессия. Мне двадцать шесть, и я страшно одинока! Карл от меня отдалился не вчера, когда позвонил, понимаешь? При чем здесь папа… я только о нем и слышу… я уже устала от этого. Все, хватит. Хочу и сама уехать куда-нибудь подальше, может, это пойдет на пользу.
– Может быть, – кивнула Алессия. – Надеюсь, что так. Но для этого, как ни крути, нужно быть здоровой и сначала покинуть больницу.
От Риты Алессия вышла в расстроенных, смятенных чувствах. Она как мать могла бы пожалеть ее, принять ее боль и отчаяние, и даже ее злость, но она даже не поинтересовалась участью ребенка, ни словом, ни вскользь не упомянула о нем… Ее глаза горячо, жадно горели жаждой скорее убраться отсюда; похоже, она и о Карле не слишком-то теперь переживала, во всяком случае, эмоции свои сдерживала и настоящих не показывала – кроме только одной, проговорившись и сказав то, что на самом деле на сердце: она одинока.