Страница 147 из 161
Тронутая этим, Шарлиз подняла на нее благодарный взгляд и покраснела, устыдившись своих чувств. Ну что же она так плохо подумала об Алессии, зачем же так себя вела… В то же время мужчины подхватили тему и продолжили шумно, весело подшучивать, так что Донни пришлось осечь их коротким, резким словом. Затем он взглянул на часы.
– Ладно, ладно. Мы тут все не просто так собрались. И повод невеселый, – сказал он. – Обычно это не принято у наших, собираться вместе, есть, пить, поминать: но я считаю, что вместе и только вместе мы – сила.
Он твердо посмотрел на сыновей – лица у них посуровели, оба о чем-то глубоко задумались, и на капо с консильери – те тоже поутихли, погасли их взгляды. Алессия решительно произнесла:
– И все же есть хорошее; Господь миловал Риту, оставил ее нам целой и невредимой. Ради этого и держимся.
– Да. – Дон еще раз обвел всех долгим взглядом. – Аlla famiglia
[48]
[За семью (итал.).]
.
– Аlla famiglia.
– Аlla famiglia!
– Аlla famiglia! – послышалось со всех сторон.
Растерявшись, Шарлиз ничего не сказала, но Донни только сжал ее руку под столом, ласково и печально улыбнулся, а потом, подняв бокал, допил вино и встал.
– А пирог? – растерялась Алессия, но он покачал головой.
– Все потом. Сейчас пойдемте в сад, пора уже.
Снаружи заметно похолодало: все надели пальто, кроме Коди, Анжело и Донни. Оставшись в рубашках, они вышли в ту часть, где лужайка огибала невысокие молодые деревца, клонящие тенистые кроны над красивыми кустами с розами и лилиями. Шарлиз, кутаясь в пальто, зябко повела плечами и хотела было предложить Донни одеться, но Алессия остановила ее и взяла под руку. Тогда Шарлиз заметила сложенные на земле три лопаты, а Джонни Роско принес большую сумку.
– Хорошо, что не подмерзла земля пока что, – сказал Анжело, морщась. – Ну что, где будем копать?
– Вот здесь, где розы, – сказал Донни и поднял с земли лопату. – Я позвонил Чарли Сальвио.
– Это он цветами занимается? – нахмурился Коди.
Несмотря на случившееся между ним и отцом, сегодня он, потрясенный новостью о сестре, словно забыл об их размолвке и вел себя как ни в чем не бывало, даже более предупредительно, чем обычно.
– Он самый, – кивнул Донни и молча вонзил серебряное полотно лопаты в землю.
Шарлиз охватил могильный холод, словно что-то ледяное, что-то страшное забралось ей под кожу, как сама смерть, и все это источала простая черная сумка, которую держал Джонни. Хотя здесь были его подчиненные, но никто не смел вмешаться. Похоже, для семьи Мальяно важно было сделать это самим. Шарлиз пробрала дрожь, и она с благодарностью прильнула к Алессии, которая по-сестрински тепло обняла ее за талию. Ее чудесные светлые глаза блестели от слез.
– А она хотела, чтобы в больнице с ним «разобрались», «убрали», «утилизировали», – пробормотала она и прерывисто выдохнула. – Я никогда ее не пойму.
– Я тоже, – прошептала Шарлиз, потрясенно глядя в спину Донни.
Под бордовой рубашкой перекатывались тяжелые мышцы; он устало работал, но явно не оттого, что было трудно физически, хотя земля все-таки промерзла – даже Анжело с Коди, двое сильных молодых мужчин, и те вспотели, время от времени останавливаясь. Донни остервенело рыл постель своему рано родившемуся внуку между оголившихся розовых веток. Очень скоро они выкопали достаточно глубокую яму, придав ей прямоугольную форму, и Шарлиз отвернулась на короткое мгновение, не выдержав воспоминания из своего прошлого о том, как в такие же могилы, но больше, погружали гробы сестры, матери, а потом и отца. Сердце зашлось от боли прошлого, от боли настоящего. Она видела перед собой не без изъянов, но дружную большую семью, которая тоже понесла потери; и все, чего ей теперь хотелось, – просто уйти отсюда, чтобы никогда больше этого не видеть, не переживать, не вспоминать.
Невыплаканные, нерастраченные слезы поднялись в горле, Шарлиз гулко вздохнула, и с губ сорвался пар. Точно такой же – клубами – выдыхал Донни. Изрядно вспотевший, он поманил рукой Роско, и тот открыл сумку. Там, обложенная пакетами сухого льда, лежала коробка. Донни осторожно взял ее, а затем, остановившись только на мгновение, бережно уложил в землю.
– Riposa in pace
[49]
[Покойся с миром (итал.).]
, – тихо произнес он.
Коди повторил это следом за отцом. Что-то прошептал себе под нос Анжело. Алессия, утерев глаза, крепче стиснула руку Шарлиз. Та с огромной печалью смотрела на Донни, не представляя, как скажет сегодня то, что должна была: это будет для него такой удар, такой болезненной силы подножка… У нее разрывалось сердце. С состраданием Шарлиз думала, что это неизбежно – но тут уже вмешалась сама судьба…
Мужчины начали закапывать тельце. Другой человек, один из охранников, поднес к могилке огромный, в человеческий рост, сверток, бережно закрытый тряпкой. Вместе с Джонни Роско они его развернули – это оказался куст розы, усыпанной крупными белыми цветами с повисшими рубашками: невероятно свежие, хрустально-белоснежные, они казались почти искусственными, такими красивыми были. Алессия не сдержала короткого вздоха.
– А не поздно для цветения? – участливо спросил Поли: у него дома был свой огородик, он любил растения и очень ими интересовался.
– Мне сказали, самое время; такой сорт, – пояснил Донни. – Посадим ее прямо здесь. Вот так.
И когда цветы пустят корни в землю, когда здешняя земля обильно польет их дождями, когда снега укроют почву пуховым одеялом, укроют и дитя под сенью белых роз – чистую, невинную душу, прибранную Господом к рукам Своим и похороненную без таблички, без могилы, зато дома. Там, где он рос, и жил бы, и смеялся, не сложись все иначе.
Когда они закончили с цветами, Шарлиз молча поднялась в особняк и все же вынесла Донни пальто. Оперевшись о лопаты, мужчины задумчиво смотрели на свою работу, а потом потянулись в дом, чтобы отпоиться чаем и чем покрепче, отмыться от земли, прийти в себя. Дон не желал так быстро уходить. Похлопав его по плечу, слова утешения сказал Фрэнк. Более молчаливый Поли постоял рядом и тоже оставил его. Тогда Шарлиз осторожно подошла ближе и неловко накинула на плечи пальто.
Донни обратил на нее взгляд, и она увидела, что он плачет. Слезы, чистые и обильные, катились по его лицу, по щекам и на подбородок, а оттуда – на рубашку, и их было много, но он не ронял ни звука. Это было очень страшно наблюдать. Человек стоит молча, кажется – все с ним в порядке, а его душат рыдания.