Акулий король

– Я его переупрямлю, – с вызовом сказал Карл. – Я давно говорил, Рита, мать твою, нам надо отпочковаться от этой бандитской семейки. Но что ты? Тебе так жить удобно, потому что, давай начистоту, твои заработки и продажи картин, и выставки, и все вообще зависит от папочки. Я вообще тебя не узнаю. Где та девушка, которая мерзла с плакатами на митингах? Где Рита, которая была готова бороться за справедливость и против этих лицемерных паразитов-гангстеров, как твой папаша? Продалась? За сколько, интересно?

Ярость застлала ей глаза. Она плохо себя чувствовала, как всякая усталая беременная женщина, которая нуждалась только в покое и заботе. Она не хотела бороться с собственным мужем, который бросил ее в одиночестве и пропадал на работе день и ночь. Ей было страшно, она не чувствовала себя ни желанной, ни любимой. Другим женщинам из консультации она завидовала, если мужья подвозили их до больницы на машинах или, того хуже, ждали их в очередях. Рита всегда была одна. Порой с ней ездил Витале, и там иронично его уже принимали за ее супруга – оттого становилось только горше, потому что никому, выходит, кроме своей отвратительной семейки, действительно паразитов американского общества, она не была нужна… Но особенно больно было слышать слова Карла про выставки и картины. Уже второй человек бросал ей это в лицо: сначала сучка Шарлиз, папина подстилка, а теперь он! Клокоча от гнева, Рита выплюнула:

– Можешь делать что хочешь и ехать куда хочешь: я тебя не держу. Поезжай хоть в Нью-Йорк, хоть в Бостон. Главное – пошел вон из моего дома.

– Из нашего, – предупредительно сказал Карл, подняв в руке ключ, приготовленный загодя, чтобы запереть дверь. – Из нашего, дорогая.

И оставил ее одну.

Тем утром Рите было действительно плохо. Поднялось давление. Она не понимала, что с ней – ей же только двадцать шесть, а чувствовала себя совершенно разбитой. Карл каждый день уже два месяца кряду третировал ее этим переездом, и сначала она сильно переживала: вдруг он действительно соберет чемодан и покинет ее, скажет, что перевелся сначала временно, а потом с концами – что тогда она будет делать? Она, конечно, полагала, что все же справится без него, но даже не отсутствие Карла ее пугало, а реакция отца. Как представит его тихую усмешку, как вообразит «Ну я же говорил, на него не стоит надеяться». А что ждет самого Карла, бросившего жену? Донни его удавит и даже не поморщится. Рита, зябко сжав плечи, прошла на кухню и поставила на газу чайник: голубое кольцо огня, зажегшегося на конфорке, завладело ее вниманием на несколько долгих мгновений, пока она раздумывала, что делать дальше. На сердце поселилась тревога. Все складывалось не так удачно, как она бы того хотела, – и даже не спокойно.

Боль поселилась в низу живота и отдала в поясницу. Рита цыкнула, подвязала на халате поясок, оперлась о столешницу, хмуро глядя на несколько винных бокалов, выстроившихся в ряд на специальной узкой полочке. Во всех них, начищенных и прозрачных, были ее крошечные отражения. Прикрыв глаза, Рита почувствовал, что в груди нарастают рыдания, а по щекам из-под разгоряченных век побежали первые слезы. Сколько обид и тревог она снесла? Самое плохое, что было во всем этом, – ребенок. Она с некоторым отвращением коснулась дрожащей ладонью уже заметного живота и отвернулась в сторону, словно пытаясь спрятаться, от кого – неведомо. Будучи беременной уже на двадцать седьмой неделе, она себя чувствовала заложницей еще не родившегося плода, который приносит ей столько проблем.

Карл полагает, с ребенком она от него никуда не денется.

Отец через беременность нашел лазейку и способ как-то влиять на нее, вот опять же сам оплатил врача, сам подыскал женскую консультацию, аккуратно продвигает предложение поселиться на Голд-Кост – ну там же удобнее, и он совсем не будет мешать…

Она не может долго писать: запахи краски сводят с ума, дышать растворителем долго нельзя, не говоря уже об эпоксидной смоле, с которой Рита много работала – врач совершенно сошел с ума, когда узнал об этом, и запретил ей это до конца беременности. Риту уже трясло от ограничений. Она чувствовала себя чертовой раздавшейся уткой, а дальше будет только хуже – и ладно бы три месяца этого ада, но ведь впереди – целая жизнь, подчиненная крикливому человечку. Она вспомнила, как отец носился с ними, как мать убивалась по Стэнли… вспомнила тот вечер, когда мама едва не умерла, рожая Пола, и как отец ходил невероятно бледным по комнате, меряя ее шагами взад и вперед, потому что не мог бросить детей – они его не отпускали, молили остаться, потому что им было страшно. Чем он мог их утешить? Отдав их «на поруки» толстяку Фрэнки Кьяццо, он не сдержался и полетел в больницу, где пробыл сутки: и Пол, и мама едва не погибли, роды были очень тяжелыми, и после этого она не могла больше иметь детей…

Сжав руки в кулаки и зная, как все ее естество с самого начала отторгало идею стать матерью, она прошептала в который раз:

– Ненавижу.

Она ненавидела себя за то, что так вышло: она зачала и не смогла избавиться от ребенка. Сделать это было невозможно, врач предупредил ее о физиологических особенностях, которые были бы угрозой для дальнейших беременностей, уже желанных. «Трусиха!» – говорила она себе и бесилась, когда отец с такой нежностью ворковал с ней и так восхищенно смотрел на ее округлявшуюся фигуру. «Неудачница!» – так говорила, когда Карл равнодушно ужинал и ложился спать, возвращаясь с работы настолько поздно, что сил на общение с женой и тем более на какие-то ласки не было. Вся жизнь Риты летела под откос. Карл собирался просто сбежать от нее, вот что она поняла… и хоть ребенок был ни при чем, но подсознательно он его тоже не хотел.

Потому что это был отпрыск бандитской семьи, а перевоспитать под себя Риту окончательно не удалось: все же слишком сильна была власть отца над ней, а потом он и Карла заставил делать то, что ему было нужно. Во всяком случае, он очень умело посадил на короткий поводок их обоих.

Борцов за справедливость. Карьеристов. Правдорубов. А они еще говорили, что не такие, как он… Они хуже: кормятся крошками с его стола.

Вдруг засвистел чайник, и Рита вздрогнула. Вместе с ней вздрогнул и дернулся живот, ей показалось, что в пупок вонзился маленький, но острый крюк и потянул наверх. Это было мгновенное чувство, похожее на острую боль. Но Рита была вне себя и в одном порыве подалась навстречу, схватив полочку с бокалами:

– Черт бы вас всех побрал!