Страница 16 из 97
Глава 12
Ночь прошла тяжелее, чем я ожидала. Кровать оказалась узкой, матрас — твёрдым и колючим.
Воздух в комнате пах сухим деревом и холодной золой из печи, и, несмотря на усталость, никак не удавалось уснуть.
Я лежала, глядя в темноту, и мысли, которые днём приходилось держать под контролем, теперь сводили с ума.
Я снова и снова возвращалась к вечеру своей гибели, к лицу Сергея, которое знала до мельчайшей родинки и морщинки. К моменту, когда доверие рассыпалось, как стекло под ногами.
Вспоминала его голос, его привычку щуриться, когда он что-то скрывал. И тот холодный расчёт в глазах, который увидела за миг до гибели.
Никакого драматизма и сожалений! Мне всего лишь было досадно, и в груди саднило. Как я могла быть настолько слепа и беспечна?
Я! Та, у которой с доверием серьёзные проблемы, о чём неоднократно упоминал тот же Сергей.
Но если с моей прежней жизнью всё складывалось хоть в какую-то логическую цепочку, то с жизнью Адрианы — не складывалось ничего.
Что произошло с ней до моего появления? Куда исчезла она сама? А, нет, тут всё ясно: умерла, как и я. Надеюсь, её не угораздило переместиться в моё тело и расхлёбывать кашу, заваренную Сергеем.
Почему её память, угасающая где-то в глубине сознания, отзывалась лишь смутными, рваными вспышками, реагируя на определённые триггеры?
И главное: что делал Джереми в её спальне той ночью?
Я закрыла глаза и попыталась восстановить картину. Поставить себя на место Адрианы. Его фигура в дверях ванной и уверенная, почти вызывающая ухмылка.
Ни растерянности, ни страха разоблачения в искрящихся удовольствием глазах. Подозрительно спокойный для человека, застигнутого врасплох.
И синяки. Они в картину не вписывались никаким боком. Даже учитывая, что у Адрианы тонкая и нежная кожа, и от малейшего прикосновения оставался след.
Такие синяки не могли возникнуть от нежных касаний. Да и кто за шею так хватает в порыве страсти?!
Моя рука невольно потянулась к синякам, пальцы осторожно коснулись кожи. Даже сейчас я испытывала болезненные ощущения, и хотелось покашлять.
Я провела по линии под подбородком, и в памяти мелькнуло смутное видение, похожее на призрак. Тонкий голосок Адрианы о чём-то умолял, но твёрдые пальцы сжимались всё крепче.
Попытка вдохнуть и невозможность это сделать, а дальше — непроглядная темнота.
Я резко открыла глаза, сердце подпрыгнуло, норовя выпрыгнуть изо рта, и забилось быстрее.
Неужели это не моя воспалённая фантазия? Не обрывок беспокойного сна, а настоящая память нового тела?
Мысль о том, что Джереми мог оказаться не просто участником неловкой сцены, а причиной этих следов, холодком пронеслась вдоль позвоночника.
Нет, я понимала, что он и оставил эти следы, но не могла никак разобраться — во время ласк переборщил или хладнокровно убил жену старшего брата.
Мне удалось уснуть лишь на короткое время, и сон был поверхностным и тревожным. Перед внутренним взором вновь возникло лицо Джереми.
И раз за разом я чувствовала, как его руки смыкаются на моей шее. Как в глазах не отражается ни сомнения, ни жалости, лишь холодная решимость довести начатое до конца.
Я распахнула глаза в тот самый момент, когда начала пугающе натурально задыхаться.
Грудь болезненно сжалась, каждый вдох давался с усилием. Я села в кровати, хватая ртом остывший воздух, и в ту же секунду за окном пронзительно закричал петух, возвещая начало нового дня.
Сон рассеялся, но тревога осталась. Она поселилась на подкорке, занозой впилась в сознание.
Если Джереми собирался убить Адриану, но у него не получилось, то он попытается завершить начатое. Любой другой так поступил бы на его месте.
Значит ли это, что мне стоит опасаться за свою жизнь? Или он не рискнёт заявиться в деревню? И какую роль в этой истории играл Кристиан?
Хороший вопрос, а ответа на него не было.
Я ещё несколько минут сидела в постели, прислушиваясь к собственному дыханию и к тому, как постепенно просыпается дом.
Скрипели доски в полу от неторопливых шагов, где-то в глубине двора фыркала корова, перекликались куры. Я отбросила одеяло и встала, отмахиваясь от мрачных мыслей.
С соседней кровати донеслось протяжное, жалобное хныканье.
Флоренс лежала лицом в подушку, натянув одеяло до ушей, и что-то невнятно бормотала о том, что это бесчеловечно — вставать в такую рань. Что в столице приличные люди ещё спят, и что её жизнь окончательно превратилась в пытку.
Я не удостоила её ответом и направилась к уборной.
Небольшое помещение оказалось неожиданно аккуратным и чистым. У стены стоял металлический бак с трубами, под ним располагался умывальник, над которым висело простое зеркало в деревянной раме.
Я остановилась перед ним и на секунду задержала взгляд на отражении.
На лице, которое постепенно переставало быть чужим.
Бледная кожа, лёгкие тени под глазами, тонкая шея, на которой всё ещё угадывались следы вчерашних синяков. Мд-а, они ещё долго будут напоминать о себе, меняя цвет с синего на пурпурный и жёлто-фиолетовый.
Вздыхая, повернула вентиль, и бак над головой загудел, внутри зашумела вода, нагреваясь, а через мгновение из крана полилась тёплая струя.
Я умылась, позволяя воде окончательно разогнать остатки тревожного сна. Пригладила волосы, стянула их в простой узел и, выпрямившись, посмотрела на себя внимательнее.
Если уж начинать новую жизнь, то с ясной головы.
Когда вошла в кухню, Эдвина уже была полностью одета. На ней красовалось плотное тёмное пальто, напоминавшее телогрейку из моего прежнего мира, а в руке она держала ведро.
На столе стояла плетёная корзинка с ломтями хлеба, миска с кашей, кувшин с молоком и чайник. Из изогнутого носика поднимался пар.
— Завтрак на столе, — коротко бросила тётя, не оборачиваясь. — После себя всё помойте.
И, не дожидаясь реакции, вышла из дома, дверь за ней хлопнула.
Я окинула взглядом стол, отметив скромность трапезы без всякого разочарования. Каша пахла приятно и сытно, хлеб был свежим и мягким, и, не теряя времени, быстро поела.
Флоренс вошла в кухню, с видом мученицы, и уселась, как на казнь. На ней поблёскивало бисером золотистое платье. Я изогнула бровь, но вслух ничего не сказала. Пусть щеголяет, в чём хочет.
Поднявшись из-за стола, подошла к двери и, сняв пальто с настенного крючка, накинула его. Застёгивая пуговицы, бросила через плечо:
— Посуду помой.