Двое в Лондоне

– Может, еще прибрать все аккуратно, чтобы им легче было громить? – язвительно спросил юноша.

– Не болтай зря, делай, что сказано! Зажги свет, а в конторке не зажигай! Так, теперь иди внутрь и не появляйся без моего вызова! Сядь у телефона. Когда я хлопну в ладоши, звони в полицию и говори, что нас грабят. Понял?

Ли Цзыжун быстро спрятал в несгораемый шкаф самые ценные вещи и молча сел у прилавка, словно генерал, охраняющий город. Ма Вэй с лихорадочно бьющимся сердцем сидел в конторке. Он боялся не драки, а ожидания ее. Украдкой встал, посмотрел на Ли Цзыжуна и несколько успокоился: тот сидел абсолютно безмятежно, как старый буддийский монах, погруженный в самосозерцание. Юноша подумал, что с такими друзьями действительно бояться нечего.

– Сядь, старина! – приказал Ли Цзыжун, услышав его шевеления. Ма Вэю пришлось подчиниться.

Прошло минут пять, и тут перед окном появился китаец в картузе, злобно взглянувший на витрину. Ли Цзыжун поспешно встал и сделал вид, будто убирает что-то на полке. Еще через некоторое время перед лавкой очутилась целая группа таких же китайцев, которые, яростно жестикулируя, что-то обсуждали. Ли Цзыжун не разобрал, что они говорят, слышал только протяжные звуки кантонского диалекта.

Внезапно в витрину врезался кусок кирпича, стекло со звоном посыпалось. Ли Цзыжун хлопнул в ладоши, и Ма Вэй стал набирать по телефону номер полиции. Еще один кирпич, второй, третий! Осколки стекла летели, точно кометы. Один из камней упал перед самыми ногами Ли Цзыжуна, другой разбил вазу на полке. Нападавшие ломились в дверь, но Ли вовремя задвинул засов, а теперь неожиданно вытащил его, и трое или четверо погромщиков свалились кучей на пороге. Ли Цзыжун подпрыгнул и ударил ногами сразу двоих. Они истошно заорали, но Ли, конечно, понимал, что он долго не продержится, и закричал по-кантонски в толпу:

– Эй, Ачоу, Ахун, Ли Саньсин! Вы что делаете? Это же моя лавка!

Он знал их, потому что был раньше их переводчиком. Почти все китайские рабочие Ист-Энда так или иначе общались с ним. Передние из нападавших, услышав знакомые имена, остановились и поглядели друг на друга. Те, что лежали на земле, воспользовавшись случаем, улизнули.

– Бегите, бегите! – замахал Ли Цзыжун остальным. – Сейчас приедет полиция! Бегите!

Рабочие оглянулись в начало переулка: там уже собрались зеваки, правда, немного, потому что время было слишком раннее. Нападавшие заколебались, а Ли Цзыжун все повторял:

– Бегите, бегите!

Один из погромщиков побежал, другие, не говоря ни слова, последовали его примеру, но двоих полиция все-таки поймала.

На следующий день газеты были полны аршинными заголовками: «Китайские обитатели Ист-Энда разгромили антикварную лавку», «Беззаконные действия китайских рабочих», «Дерзкое ограбление», «Правительство должно унять китайских голодранцев!». Фотографии лавки семьи Ма и самого Ма Вэя обошли все первые страницы, а «Ивнинг стар» дала к портрету юноши такую подпись: «Герой, сумевший голыми руками отразить бандитов». Корреспонденты, несмотря на его сопротивление, осаждали Ма Вэя толпами, а некоторые проникли и к Ма-старшему, напечатав потом такие его слова: «Моя не говорит, моя не говорит!» На самом деле это были вовсе не его слова, но журналисты, описывая китайцев, всегда пользуются такими нелепыми выражениями – иначе им просто не поверят читатели. Поскольку англичане не отличаются способностью к языкам, они не представляют себе, что иностранцы могут хорошо говорить по-английски.

Это событие всколыхнуло весь город. На улицах Ист-Энда добавили два полицейских патруля, которые начали следить за любым движением желтолицых; парламент в тот же вечер запросил министра внутренних дел, почему он не вышлет китайцев из страны. Вокруг лавки семьи Ма с утра до вечера толпился народ, и Ма Вэй за три часа выручил больше пятидесяти фунтов.

Но господин Ма от страха целый день не решался выйти из квартиры. Он ждал возвращения сына, чтобы понять наконец, кто кого избил, и пришел к твердому выводу, что эту проклятую лавку надо продать – иначе и ему самому когда-нибудь разобьют голову кирпичом. У дверей дома упорно прохаживались двое: по словам миссис Уэндел, сыщики в штатском. Услышав это, господин Ма совсем всполошился и даже перестал курить, боясь, что сыщики заподозрят его в поджигательстве.

5

Китайские рабочие, живущие в Лондоне, делятся на два типа. Первый хватается за любую, даже самую непривлекательную работу; из него, в частности, берут статистов в фильмы, где избивают китайцев. Второй тип – это настоящие, хоть и неграмотные рабочие, не владеющие английским и, как правило, не имеющие профессии. Они любят свою родину и готовы скорее умереть с голоду, чем опозорить ее. Обе эти группы почти одинаково невежественны и грубы в своих действиях, но обе достойны жалости. Отличия же между ними состоят в том, что первая группа стремится просто заработать на жизнь, а вторая – заработать на жизнь честно. Группы эти постоянно враждуют между собой, даже дерутся. И глупо патриотичные, и глупо непатриотичные при встречах используют лишь один способ – драку. Отсюда иностранцы черпают неистощимую пищу для анекдотов, в которых достается и патриотам, и непатриотам.

Эти простые люди ни в чем не виноваты, вина лежит целиком на китайском правительстве, не способном управлять своими гражданами. Если правительство не защищает народ, он всегда подвергается гонениям. Китайские студенты в Англии тоже делятся на два типа: приехавшие с родины и потомки китайских эмигрантов. Оба они патриотичны, но не чувствуют окружающую обстановку. Потомки эмигрантов родились за границей и не знают жизни в Китае. Приехавшие с родины пытаются помочь иностранцам понять Китай, но не представляют, до какой степени он слаб и не достоин уважения. Только равные страны могут стоять друг с другом, а мышь не может дружить с тигром.

И то, что иностранцы в своих фильмах, пьесах и романах ругают китайцев, уже стало исторической закономерностью подобно тому, как на китайской сцене Цао Цао всегда изображается белолицым

[11]

[Цао Цао – правитель одного из китайских царств III в., символ жестокости и коварства, которые в классическом национальном театре обозначались белым гримом. Черный цвет, напротив, символ честности.]