Страница 67 из 68
. У китайцев Цао Цао не может быть чернолицым, а у иностранных авторов не может быть хорошего китайца. Это не эмоции, а нечто вроде сознательной установки, потому что так легче писать. Если китаец нарисует Цао Цао чернолицым, все подымут его на смех и скажут, что он ничего не понимает. То же самое случится с иностранцем, изобразившим китайца, который не убивает и не поджигает. У Цао Цао уже нет перспектив: его лицо и через многие годы вряд ли изменит свой цвет. А у Китая еще есть надежда, если его жители укрепят свое государство. Тогда уймутся и иностранные авторы. Люди всегда обижают слабых и боятся сильных.
Сценарий фильма, в котором Александер предложил сниматься Ма-старшему, написал известный английский литератор. Этот господин прекрасно знал, что китайцы – народ цивилизованный, но в интересах интриги, а также в угоду своим будущим зрителям нарисовал китайцев жестокими, коварными, чуть что – хватающимися за нож. Иначе его фильм не приняли бы. Действие фильма происходило на фоне Шанхая, который и изобразил на своих декорациях Александер: кусок иностранного сеттльмента и кусок китайского города. Первый, конечно, чистый, красивый, чинный; второй – грязный, суматошный, зловещий.
Сюжет фильма состоял в том, что китайская девушка полюбила англичанина. Ее отец хочет убить ее, но неизвестно почему отравляется сам и умирает. Его многочисленные родственники, пылая жаждой мести, закапывают девушку живьем, ищут молодого англичанина, но он вместе с английскими солдатами разбивает преследователей в пух и прах. Китайцы на коленях молят о пощаде и получают ее. Рабочие Ист-Энда должны были играть именно этих избиваемых преследователей, а господин Ма – богатого торговца с косой на затылке, который стоит в стороне и безучастно наблюдает за избиением.
Услышав о съемках такого фильма, китайские студенты взорвались и устроили собрание, на котором потребовали от посольства заявить протест. Протест был заявлен, но на следующий же день автор сценария обругал посольство в газете. Посольство другой страны он не решился бы обругать, по крайней мере, это привело бы к серьезным осложнениям, а с Китаем все можно: он ни войны не объявит, ни чего-нибудь другого. Видя это, студенты устроили еще одно собрание, где председательствовал тот самый господин Мао, который получил от Ма Вэя пощечины в ресторане. Идея Мао была такой: дальнейшие протесты бессмысленны, надо просто запретить китайцам играть в этом фильме. Собрание послало Мао на переговоры с рабочими Ист-Энда, а они, оказывается, уже подписали договор с киностудией. Тогда Мао связался с патриотами из рабочей среды и объявил войну китайским статистам. Ма Цзэжэнь тоже, конечно, стал его врагом, да и рабочие недолюбливали Ма за то, что он имеет лавку, отнюдь не голодает, а занимается таким позорным делом. Короче говоря, все решили разгромить лавку и хорошенько вздуть господина Ма. Решили это студенты, а наивные рабочие согласились быть исполнителями, так в лавку и полетели кирпичи.
Ли Цзыжун давно знал об этом плане, но не сообщал о нем Ма Вэю. Он думал, что господин Ма согласился на съемку не ради нескольких фунтов стерлингов, а потому, что не мог отказать Александеру. Однако, если поговорить с Ма Вэем, он начнет скандалить со стариком. Попытаться все объяснить рабочим? Сам первым делом получишь тумаков. Со студентами тоже бесполезно разговаривать. И тут ему в голову пришло устранить из схватки семейство Ма, самому встретить погромщиков. Пусть они побьют в лавке стекла, выпустят из себя злость, а за разбитые вещи заплатит страховая компания. Заодно лавка прославится и торговля пойдет куда веселее. Погром – это же бесплатная реклама!
Ли вовсе не хотел, чтобы рабочих хватали и сажали в тюрьму, он понимал, что те исходят из благородных побуждений, поэтому велел Ма Вэю звонить в полицию не сразу, как придут буяны. Ли Цзыжун сознательно дал им время побить стекла и убежать. Он не ожидал, что полиция все-таки схватит двоих, что остальные рабочие, желая отплатить за своих сотоварищей, задумают мстить господину Ма, что тот от страха решит продать лавку, что студенческий союз постановит преследовать Ма Вэя, что клеветнический фильм скоро выйдет на экран и все газеты поддержат его. Сразу после погрома Ли Цзыжун специально спрятался, чтобы в газетах ради рекламы появилась только фотография Ма Вэя, а теперь эта фотография тоже обернулась против юноши. Да, жизнь сложна, никто не может ее предугадать! Но Ли был человеком самоуверенным и сейчас вовсю клял себя.
Ма Вэй понимал его и хотел продолжать торговлю, чем бы ему ни грозили. В аресте двух рабочих он не виноват, его совесть чиста. Надо набраться духа и действовать – только так можно оправдать усилия друга. Он тоже не ожидал, что его отец окажется слишком труслив и решит продать лавку. Помешать ему? Но это невозможно, лавка его!
А господин Ма не мог понять, за что его собираются бить, и целыми днями, топорща свои усики, вздыхал о мирской несправедливости. Он не понимал, почему его сын неожиданно приободрился и хочет продолжать торговлю. Не иначе как Ли Цзыжун гипнотизирует Ма Вэя, а это опасно для жизни! Ничего не понял он и тогда, когда миссис Уэндел поздравила его с погромом, который сулит лавке процветание. «Какое, к чертовой матери, процветание, если лавку разгромили? – думал он. – Чем только заполнена голова у этих иностранцев?» Он хотел пойти поплакаться к пастору Ивенсу, но не решался выйти за дверь, боясь, что его поймают рабочие. Правда, вечерами большинство рабочих сидит дома, но зато можно нарваться на миссис Ивенс.
Приходил Александер, тоже твердил ему:
– Почтенный Ма, тебе повезло! За все разбитые вещи заплатит страховая компания, а лавка твоя прославилась, скорее завози новый товар! Не упускай случая! Ты понял мою мысль?
Но господин Ма по-прежнему ничего не понимал. Однажды вечером он тайком сходил к хозяину ресторана «Уголок лауреатов», чтобы договориться с ним о продаже лавки и заодно попросить его уладить дело с рабочими Ист-Энда. Он был готов заплатить семьям задержанных несколько десятков фунтов. Согласившись помочь ему, Фань выставил на стол тарелку горячих пирожков и бутылку вина. Господин Ма, съев и выпив все это, так растрогался, что даже прослезился.