Страница 64 из 68
Он прикоснулся – лицо действительно было горячим.
– А теперь я тебя потрогаю! – Глаза у Мэри блестели, щеки пылали, как цветы айвы под солнцем.
Он сжал ее руку и весь задрожал, по спине поползла струйка пота. Рука Мэри была мягкой, словно вата; он поднес ее к губам, и она слегка поддалась. Другой рукой он обнял девушку за плечи и привлек к себе. От нее пахнуло жаром. Он ничего не соображал, слышал только биение собственного сердца. Всю свою силу он, казалось, вложил в губы; она тоже крепко обняла его, и они слились воедино. Ее губы были такими горячими, ароматными, мягкими, он впился в них еще сильнее. Глаза ее закрылись, голова откинулась.
Внезапно Мэри открыла глаза и легонько оттолкнула его. Ма Вэй подался назад, чуть не упав. Она налила себе еще бокал и с яростью выпила. Смотреть на нее было страшно. Девушка облизала губы и устремила взор на Ма Вэя:
– Ха-ха! Это ты? А я думала, что Вашингтон! Но ты тоже сгодишься. Поцелуй меня еще раз, вот сюда! – Она подставила щеку.
Юноша в недоумении отступил на шаг:
– Мэри, ты пьяна?
– Я? Нет, это ты пьян! – Она, пошатываясь, приблизилась к нему. – Ты смеешь позорить меня, целовать? Ты?
– Мэри! – Он схватил ее за руку.
Она вырвала и, опустив голову, натужно засмеялась. Постепенно ее смех перешел в рыдания. Наполеон долго смотрел на них и не понимал, что происходит. Вдруг его ушки встали торчком, и он дважды пролаял: это вернулся господин Ма. Увидев молодых людей, Ма-старший оторопел, но вскоре опомнился и рассердился:
– Ма Вэй, что это значит?! Мэри, идите спать!
Юноша, не говоря ни слова, повел ее в спальню. Сердце его будто кололи ножами. Он раскаивался в том, что случайно напоил Мэри, жалел ее и в то же время ненавидел за то, что она не оценила его любовь, жаждал ее мягких, теплых губ, вспоминал, как хорошо ему было всего несколько минут назад… Снова пройдя мимо отца и даже не обратив на него внимания, он поднялся на третий этаж.
Господин Ма рассердился не на шутку. С тех пор как вдова отказала ему, он не знал, на ком выместить свою злость, а тут подворачивался удобный случай. Надо хорошенько задать этому щенку! Он выпил оставшееся вино, еще больше обозлился и пошел наверх. Но сын, не будь дурак, запер дверь изнутри, и Ма Цзэжэню осталось только бессильно топать ногами:
– Ну погоди, Ма Вэй, завтра я поговорю с тобой! Спаивать чужих девушек, да еще лапать их? Есть ли у тебя совесть?! Завтра поговорим!
Юноша не отвечал.
3
Ночь прошла спокойно, и весь гнев господина Ма вышел. Когда он проснулся, ему хотелось лишь завтракать, а о сведении счетов с Ма Вэем он забыл. После завтрака Ма Цзэжэнь вернулся в кабинет, взял свою трубку и никак не ожидал, что сын сам явится к нему. Ма Вэй был нахмуренным, строгим, в глазах – ни малейшей теплоты. «Ах ты, паршивец! – подумал Ма-старший. – Я совсем забыл, что надо проучить его, так он сам напрашивается! Ну что ж, сейчас мы с тобой поговорим!»
Видя, что отец весь пылает от гнева и с удовольствием надавал бы ему батогов, Ма Вэй отнюдь не собирался сдаваться. Сегодня они оба ненавидели друг друга и понимали, что это момент решительного объяснения. Их взаимная ярость все росла.
– Отец, – первым заговорил Ма Вэй, – нам надо серьезно потолковать!
– Ладно! – процедил Ма-старший, не выпуская изо рта трубки.
– Сначала о нашей торговле?
– Нет, о чужой девушке! – отпарировал господин Ма, довольный своим остроумием.
Юноша побледнел и холодно сказал:
– Чужой или нашей, а о женщинах нам с тобой лучше не говорить!
Ма Цзэжэнь молча кашлянул и покраснел.
– Так поговорим о торговле?
– «Торговля», «торговля», вечно эта торговля! Как будто я специально для нее родился! – с нетерпением воскликнул господин Ма.
– А почему нельзя о ней упоминать? – выпучил глаза сын. – Мы живем этой торговлей, так что поговорить о ней придется…
– Ах ты, заячье отродье! Еще смеешь на меня глаза пялить, поучать меня? Я твой отец! А лавка моя к тебе отношения не имеет, так что можешь не волноваться! – Господин Ма довольно редко позволял себе ругательства, но сейчас он был уж слишком взбешен.
– Могу не волноваться? Тем лучше! Посмотрим, кто теперь будет заниматься лавкой! Пошел ты!.. – тоже не сдержался Ма Вэн и, толкнув дверь, выбежал.
На улице он огляделся, не зная куда идти. В лавку – значит унизить себя, куда-нибудь еще – значит пропустить целый рабочий день. Нет, придется все-таки пойти в лавку. Отец есть отец, учить его действительно нехорошо, да и лавка фактически принадлежит им обоим. Если она разорится, оба и помрут с голоду. Делать нечего, он не сам придумал себе такого отца!
В огромном Лондоне юноша чувствовал себя страшно одиноким. Из семисот тысяч жителей почти никто не знал его и никто не жалел. Даже отец не понимает его, только ругает! Любви нет, Мэри ее отвергла. Идти некуда, хоть Лондон и славится множеством музеев, картинных галерей, театров, кинотеатров, магазинов, – некуда потому, что не тянет. Всюду тоска, хоть плачь. И все потому, что потерял самое драгоценное для человека – любовь!
Он сидел в лавке, прислушивался к шуму автомобилей на улицах, к бою часов на башне собора Святого Павла и понимал, что он по-прежнему находится в многоголосом городе, но ему было так тоскливо и одиноко, будто он бродил по пустыне Гоби или по необитаемому острову, где живут лишь дикие птицы. Юноша пытался взбодрить себя, подавить свой гнев, вообразить, что он идет на танцы, в театр, кино или на футбол… Проклятая лавка, никак ее не оставить! И никто не поможет ему, даже родной отец! Но порвать с ним нельзя, как бы тот себя ни вел! Все равно не пойдет он ни на танцы, ни в кино, надо работать, как следует учиться, извлечь хотя бы небольшой опыт из своих страданий… Однако думать об этом было легче, чем следовать: взбудораженные чувства подавляли разум; усердно учиться, когда кровь бьет в голову, невозможно.
«Если бы Мэри полюбила меня, если бы я мог каждый день целовать ее, хотя бы раз, брать ее за руку, говорить ласковые слова, я бы все преодолел и в самом деле хорошо бы работал и учился! – думал Ма Вэй. – Я подарил бы ей львиную долю собственного счастья и вдохновения. Может быть, и отец так думает о миссис Уэндел? Но это его проблемы… Бедная Мэри, она тоскует о Вашингтоне точно так же, как я о ней! Увы, любовь всегда неопределенна, бессистемна, а мир – это огромная сеть, из которой тщетно пытаются выпрыгнуть люди. В конце концов они все там и погибают».