Двое в Лондоне

Часы на башне пробили десять. Юноша машинально, нехотя оторвался от моста и вернулся к Ботаническому саду. Ворота были уже открыты. Он положил на железный столик медную монету, привратник сонно взглянул на него, и Ма Вэй пожелал ему счастливого Нового года.

В саду не было видно никого, кроме нескольких садовников. Юноша развернул плечи и вдохнул полной грудью, как будто свежий воздух был приготовлен специально для него. Все деревья – старые, молодые, высокие, низкие – стояли голыми, без ветвей, словно отдыхая. На них не было ни цветов, которыми можно любоваться, ни плодов, пригодных на корм птицам, – одни худые и кривые сучья, причудливо вырисовывающиеся на фоне неба. За ними молча присели вечнозеленые деревья. Они были одеты, но не так горды и величественны, как голые гиганты. Вокруг стволов, точно сонные змеи, обвивались сухие ползучие растения. В теплицах стоял легкий туман, через стекло можно было разглядеть, что там внутри, однако Ма Вэй не пошел туда. На клумбах по обеим сторонам дороги не виднелось ни единого цветочка, вся земля была взрыта и громоздилась угловатыми комьями.

Над рекой тоскливо стонали чайки и дикие утки. Почти все утки сидели нахохлившись, с дурашливым видом, чистя перья плоскими клювами, а чайки, напротив, беспрерывно летали и прочерчивали в сером небе серебристые линии. Небольшие черные уточки без передышки плавали, оставляя в воде треугольный след. Они не взлетали, не выходили на берег, а только плавали, внимательно следя за каждой тенью и чуть что ныряя. Ма Вэй проникся невольным уважением к этим трудолюбивым существам: дикие утки слишком ленивы, чайки – легкомысленны, но черные уточки явно не пропадут.

Трава на земле почему-то была еще зеленее, чем летом, хотя и не такая яркая. Та, что росла на берегу, среди влаги, отчетливо пахла, причем очень вкусно. Ма Вэй пошел по берегу, вдыхая этот запах, ступая по мягкой траве, глядя на отражения в воде, и на сердце у него стало спокойнее, сохранилось лишь облачко грусти. Несколько белых гусей, вытягивая шеи, выпрашивали у него еду, но у юноши ничего с собой не было, и глупые птицы разочарованно поглядывали друг на друга. На соснах виднелись шишки, которые напомнили Ма Вэю о китайских пагодах среди старых сосен. Он повеселел, долго стоял на берегу, а мысли уносили его далеко на восток.

Тут он заметил парочки гуляющих и решил скрыться от них в бамбуковую рощу. В роще было безлюдно, тихо, слышался лишь шелест листьев, усеянных каплями росы. Нагнувшись, юноша посмотрел на надписи возле каждого сорта бамбука: японский, китайский, индийский – в общем, весь Восток. «Да, империалисты не дремали! – подумал Ма Вэй. – Они захватывали не только чужие земли, государства, но и чужие вещи, вплоть до растений и животных. Они изучают все – географию, язык, нравы, обычаи, – в этом и состоит их преимущество, а не только в военных делах. Грубая сила в один прекрасный день может быть подавлена, но знания нужны всегда! Англичане свирепы и в то же время достойны уважения!»

Сырость, идущая от земли, сковывала ноги холодом. Ма Вэй вышел из бамбуковой рощи и отправился к двум холмам, поросшим рододендронами. Между холмами тянулся овраг, здесь было теплее, чем в других местах; опавшие листья пахли каким-то лекарством. «Как красивы рододендроны весной, когда они распускаются! – подумал юноша. – Красные, белые, розовые, точно… личико Мэри». При этих мыслях он снова взволновался; сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди, он с силой укусил себя за палец. «Никчемный я человек! Но я все-таки должен забыть ее, не пристало мне подражать отцу!» Он вынул из кармана колечко, тупо посмотрел на него, а потом яростно швырнул его на землю, в желтые листья. Бриллиант продолжал сверкать оттуда, точно звездочка.

Через некоторое время юноша услышал вдалеке звук шагов. Он подобрал колечко, опять сунул его в карман и пошел по извилистому оврагу, не желая никого видеть.

– Ма Вэй, Ма Вэй! – вдруг донеслось сзади.

Он сделал еще несколько шагов и только тогда обернулся.

– А, это вы, мисс Ивенс.

– С Новым годом, с новым счастьем! – воскликнула по-китайски девушка и, улыбаясь, пожала ему руку.

В последнее время Кэтрин немного пополнела, и сейчас, с лисьим воротником на шее, казалась еще дороднее. На ней был голубой суконный костюм и синий бархатный берет, края которого свободно ниспадали вниз. От нее веяло удивительным спокойствием – может быть, даже бо́льшим, чем от растущих вокруг невозмутимых рододендронов.

– Ты так рано, сестрица! – улыбнулся в ответ Ма Вэй.

– А сюда стоит приходить только рано. Потом уже бывает слишком людно и неинтересно. Ну, как ты провел Новый год? – Она потерла нос платочком, и Ма Вэй обратил внимание на то, что ее рука, обтянутая перчаткой, выглядит очень красиво.

– Хорошо. А ты куда-нибудь ходила?

– Нет, очень холодно было, никуда не тянуло, – ответила она, выходя с ним из оврага.

Юноша промолчал и нахмурился, устремив свои черные глаза в землю. Кэтрин бросила взгляд на его лицо.

– Ты почему все время такой невеселый? – Она говорила очень мягко и участливо, в глазах ее светился ум. Ма Вэй вздохнул. – Ну, скажи мне, скажи! – И она улыбнулась – чисто и искренне, как небесная фея.

– Не о чем рассказывать, сестрица! – натянуто усмехнулся Ма Вэй, как будто заплакал. – Кроме того, о некоторых вещах неудобно говорить тебе, ведь ты девушка.

Она тоже усмехнулась, понимая, что он прав, и все же любопытство пересилило:

– Говори, говори, не обращай внимания на то, кто я. Почему девушки должны слышать меньше, чем мужчины? – Казалось, она решила высмеять все предрассудки на свете.

– Может быть, найдем спокойное место и посидим? – спросил он.

– Если ты не устал, лучше поговорим на ходу, а то сидеть слишком холодно. У меня уже ноги в ледышки превратились. Ну, говори же!

– Все это неразрешимые проблемы, – молвил он, по-прежнему колеблясь, стоит ли говорить с ней откровенно.

– Вот я послушаю, тогда и решу, какие они! – живо откликнулась девушка.