Страница 51 из 68
Кабинет Александера оказался так велик, что его было трудно охватить взором. В камине пылал гигантский костер, который своими многочисленными языками пламени и искрами, похоже, собирался сжечь весь мир. Толстенный ковер на полу чуть не всасывал в себя человека. Четыре огромных стула стояли вокруг еще более огромного стола, ножки которого были немного потоньше слоновьих. Но зато спинки стульев значительно превосходили толщиной королевский или императорский трон. Стены были густо увешаны фотографиями, картинами, китайскими каллиграфическими прописями, саблями, мечами и оленьими рогами, которые угрожающе торчали во все стороны. Александер стоял у камина с манильской сигарой в зубах, на ковре уже скопилась целая гора пепла.
– А, почтенный Ма, скорей заходи, погрейся! – вскричал он, подтаскивая один из стульев, и обратился к одноглазой старухе: – Миссис Хардинг, принеси-ка бутылочку тысяча девятьсот десятого года!
Единственный глаз старухи закрутился, и она вышла бесшумно, как привидение.
– Послушай, почтенный Ма, хорошо ли ты провел Рождество? Много ли выпил? Вряд ли много, вряд ли! Эта вдовушка не могла дать тебе как следует напиться! Ты понимаешь мою мысль?
Александер похлопал Ма Цзэжэня по плечу, и тот чуть не свалился в камин. Немного отдышавшись, он угодливо рассмеялся. Хозяин тоже захохотал – так что задрожал стол со слоновьими ножками.
– Почтенный Ма, я нашел тебе выгодную работенку, возьмешься?
– А что за работенка? – спросил Ма Цзэжэнь, которого явно покоробило слово «выгодная». Он по-прежнему улыбался, но довольно кисло.
– Пока не спрашивай. Главное, что по пять фунтов за раз, а всего три раза. Берешься?
Дверь открылась, в нее вошел черный кот, а за ним – одноглазая старуха с подносом, на котором стояли бутылка вина и два стакана. Поставив поднос на стол, она налила гостю и хозяину вина, крутанула своим глазом и пошла, чуть не отдавив лапу верному коту.
– Пей, почтенный Ма! – Александер поднял стакан. – Настоящий тысяча девятьсот десятый год! Ты понимаешь мою мысль? Так говори, берешься за работу? Каждый раз по пять фунтов!
– А что все-таки за работа? – выпив, спросил Ма Цзэжэнь.
– В кино сниматься. Понимаешь мою мысль?
– Да какое отношение я имею к кино? Не смейтесь!
– Это очень легко! – Александер уселся и протянул к огню свои туфли, напоминающие небольшие лодки. – Послушай, я сейчас помогаю одной кинокомпании делать декорации, связанные с Востоком. Я ведь прожил на Востоке немало лет и знаю его, а всякие знания должны оплачиваться, превращаться в золото, только тогда от них толк. Эта кинокомпания снимает фильм о Шанхае и набирает для съемок китайцев, обязательно безносых и узкоглазых, ты понимаешь мою мысль? Обычных китайцев будут использовать лишь в массовых сценах, поэтому, кроме носов и глаз, тут ничего не требуется, режиссер смотрит на них как на баранов. Когда снимаешь картину о деревне, нужны бараны, а когда о Китае – нужны китайцы, ты понимаешь мою мысль? Но помимо них режиссеру необходим еще почтенный китайский старик для роли богатого торговца – просто чтобы стоять в толпе и солидно выглядеть. Сняться нужно в трех сценах, и за каждую получить по пять фунтов! Делать ничего не надо: куда скажет режиссер, туда и встанешь; велит пройти несколько шагов – пройдешь. Очень легко! И за такой пустяк – пятнадцать фунтов! Возьмешься?
Выпалив все это, Александер схватил стакан и единым духом осушил его, так что даже в горле забулькало. Господин Ма слушал его и думал: «Видимо, мне все-таки придется взять в жены миссис Уэндел, а для этого покупать обручальные кольца. Если попытаться добыть деньги в лавке, то Ма Вэй и Ли Цзыжун воспротивятся. Может, сыграть этого богатого торговца? И нетрудно, и денег раздобуду, для простеньких колец хватит! Конечно, сниматься в кино не бог весть как почетно, да и с этой рванью из Ист-Энда придется якшаться, но…»
– Ну, так берешься? – рявкнул Александер. Ма Цзэжэню показалось, что у самого его уха разорвалась бомба. – Давай выпьем еще!
– Берусь! – Господин Ма кивнул и потер ухо.
– Вот и хорошо, договорились! Дня через два пойдем вместе к режиссеру. А теперь давай пить!
Они быстро осушили бутылку.
– Миссис Хардинг! – заревел Александер. – Несите нам еще бутылку!
Одноглазая старуха повиновалась и на этот раз все-таки наступила на кота. Кот укоризненно поглядел на нее, но не издал ни звука.
Александер наклонился к уху Ма Цзэжэня:
– Вот глупый кот, даже не мяукнет! Пьян еще, вчера мы с ним вместе пили. Он если не напьется, то вечно шастает невесть где! А миссис Хардинг со своим одним глазом не может уследить за ним. Ты понимаешь мою мысль?
Он захохотал. Господин Ма тоже засмеялся и вскоре забыл обо всех своих невзгодах.
6
Новый год оказался в Англии всего лишь продолжением Рождества, его не отмечали так бурно, и все магазины были открыты. Хотя люди и твердили друг другу: «Счастливого Нового года!» – никакого особого счастья вокруг не чувствовалось. Погода все время была пасмурной, туман перемежался дождем, прохожие брели, втянув голову в плечи, словно унылые цапли.
Накануне Нового года, в сочельник, разом зазвонили колокола, загудели гудки, и Ма Вэй, одиноко стоявший на улице, тайком уронил несколько слезинок. Он вспомнил о доме, недавние горести всколыхнулись в нем, но он все-таки утер слезы и вздохнул: «Надо идти вперед! Завтра Новый год, а прошлое необходимо забыть!»
Наутро он встал рано, позавтракал и решил сразу же отправиться из дома, чтобы начать новый год с пользой. Отца он попросил пойти в лавку, а сам обещал быть там после двенадцати. Сев в автобус, он поехал в Ботанический сад, добирался больше часа, но сад оказался еще закрыт. Юноша вернулся на мост, оперся о каменные перила и стал глядеть на Темзу. Вода в реке была серой, по обоим берегам тихо стояли деревья и тоже глядели на текущую воду. На ветвях сидели несколько нахохлившихся ворон и разговаривали друг с другом, будто жаловались на что-то. К одному из берегов была привязана лодочка, которая колыхалась на волнах, точно соскучившись от безделья. Мысли Ма Вэя улетали все дальше вслед за серыми волнами, он забыл даже о собственном существовании. Далекие облака погружали реку и деревья в серый туман – такой же серый и печальный, как весь остальной мир, только более призрачный.