Двое в Лондоне

Услышав эту похвалу, девушка мигом сложила руки, вскинула голову и, радостно хихикнув, убежала. В действительности же господин Ма не сказал всей правды. Он написал иероглиф «красота», который еще древние составили из иероглифов «баран» и «большой», а миссис Уэндел, вышивая, перевернула их и получилась «большая рогоносица»! Ма Цзэжэнь хохотал так, как ни разу не смеялся со времени приезда в Лондон. «Ну и потешные эти иностранки! Написать на собственной голове площадное ругательство, да еще на самом видном месте! Ну просто анекдот!» Он смеялся и мотал головой так, что слезы летели во все стороны.

Вволю повеселившись, Ма спустился вниз, собираясь проводить хозяек на вокзал. Они как раз в это время ждали у дверей такси. Первое, что ему бросилось в глаза, – знакомые иероглифы. Он стиснул зубы, напряг шею и покраснел: хорошо еще, что снова не расхохотался.

– До свидания, господин Ма! – крикнули женщины, а миссис Уэндел добавила: – Ведите себя хорошо, не шалите! Когда будете выходить, не забывайте запирать дверь!

Первым в машину юркнул Наполеон. Ма, чуть не лопаясь от смеха, выговорил:

– До свидания! Желаю хорошего отдыха!

Машина отошла, он запер двери и только тут дал волю своему веселью. Вскоре, обессилев от хохота, он решил пойти во дворик полить цветы. Уже больше недели не было дождя, и их лепестки, особенно у лилий, пожелтели. Ма осторожно удалил с цветов все лишнее, заодно подправил розы. Небо голубело, вокруг ни ветерка, издалека отчетливо доносился шум машин. Любуясь розами и прислушиваясь к этому шуму, Ма вдруг ощутил непонятную тоску. Попытался снова вспомнить о шляпке Мэри, но смеяться почему-то уже не хотелось. Он поднял голову, взглянул в голубое небо: какое оно яркое, далекое, бескрайнее и в то же время грустное! «Когда же я вернусь в Китай? Неужели так и умру в этом Лондоне? Нет, нет, вернусь, как только Ма Вэй выучится, и прах брата с собой увезу!» Вспомнив о брате, он подумал, что надо бы сходить на его могилу, но идти одному было лень. От голубого неба мысли перелетели к серому памятнику, увядшему венку, толстой сторожихе – все, как живое, встало перед глазами. Он легонько покачал головой: «Ну какой смысл жить? Чтобы потом тебе поставили памятник, который через несколько лет разрушится? В мире вообще нет ничего вечного, некоторые заморские черти говорят, что даже солнце рано или поздно погибнет… Но, с другой стороны, жизнь все-таки хороша. Разумеется, смотря какая жизнь. Например, быть большим чиновником, наслаждаться почетом, иметь кучу жен, наложниц, толстеньких детей – все это годится!»

От пессимизма господин Ма перешел к оптимизму, а от него – к золотой середине и решил, что жить, в общем, можно. Как-нибудь существовать день за днем, и все… – он чуть не замурлыкал арию из китайской оперы или веселую песенку. Постоянная готовность «как-нибудь существовать» является одной из причин застойности Китая, но Ма об этом, естественно, не думал. Полная пассивность иногда способна рождать великих мыслителей; безудержная активность – взбадривать страну, придавать людям веру, однако соотечественники господина Ма не умели быть ни полностью пассивными, ни безудержно активными. Их соглашательская позиция была самой презренной, самой бессмысленной на свете, настоящим позором человечества!

Так и не придумав, куда же сходить, Ма в конце концов вернулся домой, уселся в кабинете и закурил трубку. Хотел почитать, но привычки к чтению не было – одна только мысль о книге вызывала у него смех. «Ладно, спущусь вниз, погляжу, все ли двери я закрыл! А то еще ограбят ненароком, пока хозяев нет, и придется отвечать…»

Внутренние двери миссис Уэндел никогда не закрывала, боясь, что иначе будет трудно спасаться в случае пожара. Господин Ма заглянул в гостиную, потом спустился на первый этаж, зашел в кухню, даже в спальню хозяйки. Здесь он не был ни разу и сейчас чувствовал себя неловко, словно вор, которого вот-вот поймают. В спальне стоял легкий запах пудры, и сердце Ма заныло. Он остановился у зеркала, долго не мог отойти от него, думая то о миссис Уэндел, то о покойной жене – он и сам не понимал, о ком точно. Машинально вышел из спальни, двигаясь как в тумане, будто после тяжелого сна. Подошел к спальне Мэри – дверь приоткрыта, видна кровать, а перед ней на коленях стоит какой-то человек и, похоже, плачет. Да это же его сын! Господин Ма в ужасе замер, потом позвал:

– Ма Вэй!

Тот покраснел до корней волос и быстро поднялся. Отец и сын молча стояли друг против друга. Юноша, опустив голову, утирал слезы; Ма-старший теребил усики, руки его дрожали. Он все еще смотрел на сына как на подростка, растущего без матери. В последнее время, заметив, что тот исхудал, приписывал это непривычной английской пище. Ему и в голову не приходило, что сын давно вырос, что он способен… – господин Ма даже не мог подобрать подходящего слова, чтобы выразить свою мысль. После долгих размышлений он вспомнил самое старое и простое выражение: «думать о бабах!» Он не решался порицать сына, которого он считал бедным сироткой, но и молчать было нельзя. Когда парень рыдает у постели девушки, это так неприлично, позорно, стыдно! «Может быть, все-таки отругать его? Но у меня и у самого рыльце в пушку, прежде всего оттого, что я не смотрел на Ма Вэя как на взрослого, не думал об опасностях, которые его подстерегают! Надеюсь, что его отношения с Мэри не зашли слишком далеко? Если зашли, то это ужасно, ведь она иностранка! Я тоже иногда заглядываюсь на очаровательный носик миссис Уэндел, но это всего лишь шалость, жениться на ней я не собираюсь… Взять в жены иностранку? Упаси бог! А вот у сына, похоже, это серьезно…»

Господин Ма медленно отправился вверх по лестнице. Ма Вэй последовал было за ним, потом вернулся, оправил покрывало, смоченное слезами, и, прикрыв дверь, бросился наверх:

– Отец, отец!

Ма-старший откликнулся и сам чуть было не заплакал. Сын подошел к его креслу: