Двое в Лондоне

– А китайцы тоже любят цветы? – Миссис Уэндел, как и многие другие англичане, не могла себе представить, что кто-нибудь на свете, кроме них, способен любить прекрасное.

– Конечно! – Ма-старший уловил эти сомнения, но не хотел задевать ее и лишь немного помолчал. – С тех пор как умерла моя жена, я не сажал цветов. – При словах о жене его глаза увлажнились.

Вдова понимающе кивнула и вспомнила о своем муже: когда он был жив, во дворике чуть не круглый год благоухали цветы. Господин Ма пригласил ее сесть, и они долго разговаривали. Миссис Уэндел спрашивала, как одевалась госпожа Ма, какие шляпки носила, а он – какие должности занимал ее муж, какой табак курил. Они говорили все оживленнее, но часто не понимали друг друга. Например, он отвечал, что его жена носила парчовую безрукавку, а миссис Уэндел никогда не видела таких; она отвечала, что ее муж не служил, а господин Ма не представлял, как это возможно.

Вечером вернулась Мэри, и мать сразу потащила ее во дворик:

– Идем скорей, я покажу тебе кое-что интересное!

– О, мам, зачем ты тратишь деньги на такие вещи? – сказала девушка, наклоняясь над цветами и нюхая их.

– А я совсем ничего не тратила, это господин Ма купил и посадил! Ты вот вечно говоришь, что китайцы плохие, погляди…

– Посадить несколько цветочков – не бог весть что! – сразу выпрямилась Мэри, не желая больше нюхать.

– Я только хочу сказать, что китайцы разбираются в цветах совсем как цивилизованные люди…

– Можно разбираться в цветах и в то же время любить убийства и поджоги! Ты знаешь, сегодня я видела в газете три фотографии, снятые в Шанхае, так это просто ужас! Китайцы отрубают людям головы, подвешивают к телеграфным столбам и стоят вокруг, глазеют, будто в кино! – Она побледнела и с дрожащими губами побежала к себе в комнату.

После посадки цветов господин Ма нашел себе еще одно добровольное дело: начал прогуливать Наполеона, когда миссис Уэндел бывала занята. Обычно Наполеон гулял во дворике, но сейчас там росли цветы, и он портил их, если пытался ловить пчелок или мух. Пришлось выводить его на улицу: тут-то Ма-старший и пригодился. Мэри много раз советовала матери не отпускать Наполеона с квартирантом, потому что она слышала, что китайцы едят собак. А вдруг господин Ма соблазнится и по дороге прирежет болонку, чтобы разговеться? Страшно подумать!

– Я спрашивала его, он говорит, что китайцы обычно не едят собачатину, – холодно возражала вдова.

– Понимаю тебя, мам! – иронизировала Мэри. – Раз он любит цветы и собак, значит, скоро полюбит и маленьких детей.

Дело в том, что по английским понятиям все это входит в качества хорошего мужа. Мэри намекала на то, что мать влюбилась в квартиранта. Вдова мрачнела и молча устремляла на дочь негодующий взор.

Ма Вэй тоже советовал отцу не гулять с собачкой, потому что видел, как на улице или на пустыре за ними гоняются мальчишки и кричат:

– Посмотрите на этого желтолицего старика! Такой тощий, а таскается с толстой болонкой!

Один белобрысый парнишка даже дергал господина Ма за одежду; другой, явно лишенный всякого родственного тепла, хватал Наполеона и пускался наутек, заставляя старика бежать за ним. А остальные мальчишки в это время орали:

– Поглядите на его кривые ноги! Совсем как у таксы! Эй, Том, давай быстрей, а то он тебя догонит!

Особенно звонко кричала рыжая девчонка с почти такой же красной физиономией:

– Да хорошенько держи собачку, не урони!

На уроках истории в английских школах никогда не рассказывали о Китае, о нем знали только миссионеры и торговцы, но эти люди, как правило, не питали к Китаю добрых чувств и судили о нем соответственно. Говорили, что там нет ни настоящего флота, ни настоящей армии, а как после этого могут относиться к стране европейцы, мерящие уровень цивилизации военным развитием? Если же учесть, что в Китае еще не было знаменитых ученых, литераторов, путешественников, спортсменов, то уважать его не приходилось.

Не слушая советов Ма Вэя, отец тайно собирал табачные наклейки, чтобы подкупить ими шалунов. Но это лишь раззадоривало ребят.

– Называйте его китаезой, и тогда он сразу отдаст свои наклейки! – кричали они. – Эй, Том, хватай его собачку!..

3

Миссионерша Ивенс, жившая в маленьком красном доме на Ланкастерской, отдала приказ пригласить ее брата Александера, господ Ма и миссис Уэндел с дочерью на обед. Первым получил этот приказ, естественно, ее муж. Власть жены над ним была абсолютной. Повзрослевшие дети иногда не во всем слушались миссис Ивенс, но муж, напротив, с годами становился все покладистее. Неудивительно, что многие европейские женщины предпочитают выходить замуж за стариков.

Отдавая приказы, госпожа Ивенс и сама, по существу, была живым приказом. Ее желтые, вечно припухшие глаза были по крайней мере втрое больше, чем у мужа; едва она раскрывала их, как пастор, дочь и сын умолкали, точно преступники в зале суда. На верхней губе у нее росли черные усы – иначе муж никогда не осмелился бы отпустить себе усики: это означало бы попытку соперничать с женой. Ростом она была на голову выше мужа и значительно крепче его. На лице никакого жира – одни кости и мускулы, покрытые шершавой кожей, напоминающей наждак или цемент. По обе стороны от носа две глубокие борозды, ведущие к углам рта. Когда госпожа Ивенс плакала (а порою плакала даже она!), слезы без лишних препятствий текли по обеим бороздам и сразу высыхали. Ее волосы, собранные в жидкий пучок, уже наполовину поседели и очень походили на вату, вылезающую из порванных китайских туфель.