Страница 161 из 191
Итак: что же я могу к этому добавить? Нет такого объяснения, которое имело бы смысл, даже для меня самого. Моя мать заболела, когда мне было тридцать два. Я ухаживал за ней до самого конца. В последнюю неделю ее жизни я случайно нашел копию ее завещания в ящике письменного стола. Искал марки. А может, и нет, может, я на самом деле искал завещание – сейчас уже трудно сказать. Она довольно долго прибегала к этому аргументу: «Твоему брату ничего не достанется, он никогда ко мне не приезжает». Это была самая свежая версия, она годами угрожала мне и брату этим завещанием с тех пор, как умер отец. На одной неделе он лишался наследства, на другой – я, и так без конца. Мы не очень-то обращали на это внимание. Надо добавить, что речь не шла о больших деньгах. Денег было совсем немного. Я не уверен, что это смягчающее обстоятельство. Может, и нет.
Но я откладываю главное, я приближаюсь к своему преступлению. В тот день я нашел завещание, всего лишь две странички, напечатанные на машинке. На одной стояла ее подпись и подписи двух свидетелей – моей тети и соседки, живущей через дорогу. Она оставила все брату. Датирован документ был несколькими годами ранее, то есть все то время, что она морочила нам голову своим наследством, она знала, что все достанется ему. Но меня расстроила вторая страница. Это было исправленное завещание, в котором пятьсот фунтов было завещано Лейбористской партии, а остальное, как и раньше, – моему брату. Эта страничка была тоже подписана двумя свидетелями – той же соседкой и еще одним соседом. Дата на втором завещании показывала, что оно составлено всего две недели назад. В этом было что-то настолько жестокое – исключить меня из завещания так недавно и так демонстративно, – что несколько мгновений я не мог дышать.
Я положил завещание к себе в сумку, а дома вытащил старую пишущую машинку и создал новое завещание вместо второго, недавнего. В моей версии имущество матери было разделено поровну между мной и братом. Я подделал подпись матери, а потом подписи обоих свидетелей. Потом я отнес этот листок обратно к ней в дом и положил в ящик стола. Она к тому времени была уже прикована к постели и не вполне в сознании, так что было маловероятно, что она проверит завещание перед смертью. Она и не проверила. Ее не стало через несколько дней. Я был с ней. Я рыдал по ней.
Сейчас в пересказе все это кажется чудовищным. Как я уже говорил, и как Вы наверняка знаете из газет, денег было немного – всего по несколько тысяч фунтов мне и брату. Мне не особенно нужны были деньги. Я даже не очень хотел их получить. Но я хотел, чтобы меня признали. Мне казалось, что я исправляю несправедливость и заодно спасаюсь от унижения, неизбежного, когда все узнают, что мать мне ничего не оставила. Думаю, таковы были мои мотивы. Но я не уверен, что хорошо объясняю или даже что я говорю всю правду. Сейчас уже не узнаешь, наверное.
Конечно же, меня поймали. Я не то чтобы гениальный преступник, да и действовал я импульсивно, эмоционально, без четкого плана. Брат сразу что-то заподозрил. Он показал документ одному из свидетелей, который, конечно, сказал, что видит это завещание впервые. Потом все завертелось очень быстро; когда меня арестовали, я ничего не отрицал. Какой смысл?
А теперь мне следовало бы выразить раскаяние. Я хотел бы сделать это. И все-таки – я не уверен, что и оно было бы правдивым. Мне неприятно вспоминать собственную глупость, дурацкую самоуверенность – словно я могу взять и все изменить. Мне стыдно за свою слабохарактерность, но в этом нет ничего нового – я всегда знал, что я слабак. Я причинил боль брату, но не думаю, что он сильно страдал. Когда мне дали срок, он, кажется, очень радовался. Мать уже умерла, и в любом случае она едва ли могла испытать боль от какого-то моего поступка. Так что да, меня терзают сожаления, но не то раскаяние, которое мне следовало бы испытывать. Я хочу, чтобы Вы это знали, мне не хочется притворяться, что я лучше, чем есть.
Что остается делать, когда вся жизнь обрушилась? Я вышел из тюрьмы и старался справляться. Поехал в Лондон на некоторое время. Стал работать в ресторане. Снимал квартиру с несколькими ребятами, один из них был молодой учитель. От него я узнал о вакансии в школе Св. Анны. Ему, конечно, она не подошла. Слишком спешно, слишком провинциально, смехотворные деньги. А я подумал: если им так позарез нужен учитель, может, они возьмут меня без особых рекомендаций? Может, мне так удастся начать все сначала?
Я не считаю себя импульсивным человеком, несмотря на все, что написано в этом письме, несмотря на то, как сложилась моя жизнь. Попытаться выдать себя за учителя – это было отчаянное решение. Как Вы знаете, мне не очень-то удается претворять в жизнь свои планы. Вы меня раскусили почти сразу.
Элинор, вот что я обязательно хочу Вам сказать. Я не знаю, поверили ли Вы полицейским, но я никому не причинил вреда. Я бы никогда в жизни не причинил вреда этим девочкам. Вы можете думать обо мне плохо, но не в этом смысле.
Письмо получилось ужасно длинное, возможно, Вы давно уже бросили его читать. Я сказал в начале, что хочу Вам все объяснить, но не уверен, что мне удалось даже это. По крайней мере, примите такую попытку.
Несмотря ни на что, несмотря на то, как я отплатил Вам, Вы должны знать, как я благодарен за Вашу дружбу. Вы были добры ко мне, а я этого не ожидал. Ваша дружба очень много для меня значила. Как жаль, что я ее не заслуживаю.
Ваш
Мэтью
Закончив читать, Элинор долго сидела с письмом в руке. Насколько оно правдиво? Разумеется, это нельзя узнать. Мэтью едва ли может претендовать на репутацию честного человека, он и сам говорит, что приучился врать с юных лет. Голова шла кругом. Очень хотелось поговорить с кем-то обо всем этом, но она не представляла, как завести такой разговор с Верой. Нет, в конце концов она поняла, что есть только один человек, с которым ей хочется поговорить, но это совершенно исключено. Она с изумлением обнаружила, что скучает по нему. А она-то думала, что абсурдней уже некуда.
Д-р Джеймс Холливелл
д-ру Джорджу Фишеру
6 ноября 1984, вторник
Факс
Дорогой Джордж,
Результаты суточного анализа мочи наконец готовы, после того как экологическая служба и полиция завершили свою дуэль. (Экологи сморгнули первыми, что, надо полагать, было неизбежно – полицию-то имеющийся результат вполне устраивал.)
Вряд ли ты удивишься, узнав, что ни у кого отравления таллием не наблюдается.