Страница 119 из 191
Девочки, конечно, были в экстазе. Элинор слышала, как одна ученица говорила другой по пути из столовой:
– Только представь, все это время среди нас был отравитель!
– Я знала, что он очень сложная натура! – ответила другая. – Я же говорила! Теперь я в него ужасно влюблена.
Она не думала, что Мэтью свяжется с ней после ареста, но во вторник она нашла у себя в ящике для писем конверт и сразу поняла от кого. Она поднялась к себе, чтобы прочитать письмо в уединении.
Дорогая Элинор
(так начиналось письмо).
Надеюсь, Вы простите, что я Вам пишу. Ни на какое другое прощение я не рассчитываю. Я пишу из Саутхейвена – адрес сверху, но, конечно, я не жду от Вас ответа.
Вы уже знали об одной моей лжи – будто я раньше работал учителем. Теперь знаете и о другой. Я обещал, что расскажу Вам все, когда уеду из школы. Думаю, что и рассказал бы, хотя сейчас, конечно, трудно сказать наверняка.
Хочу немного подробнее написать о том, как я оказался в тюрьме. Общая картина уже известна Вам из газет, и, может быть, Вы не захотите знать ничего больше. Может быть, Вы решите выбросить это письмо не читая. Но если Вам все-таки нужно объяснение, то я его дам – это самое малое, что я могу сделать.
Наверное, я всегда был нечестным человеком – по крайней мере, в некоторых вещах. С самого раннего детства я знал, что всегда вызываю неудовольствие матери, хотя скажу в свое оправдание, что угодить ей было трудно. Моему старшему брату это удавалось лучше, а я все никак не мог научиться. Кажется, привычка врать появилась у меня в школе, а может быть, и еще раньше. Я хвастался матери своими успехами в надежде ее впечатлить: как все хотят со мной дружить, как я хорошо написал контрольную, как побеждаю в соревнованиях. Это было жалкое, неправдоподобное бахвальство. Со мной никто не хотел дружить, я был не слишком способным и совершенно не спортивным. Но, может быть, я начал слишком издалека, мне не хотелось бы отнимать у Вас много времени. Так что просто поверьте на слово: привычка врать появилась у меня с ранних лет.
Как я и говорил, высшее образование у меня есть – исторический факультет в университете Ист-Англии, так что мое учительство не было совсем уж аферой, – а потом я работал в Норидже, в компании по торговле канцелярскими принадлежностями. Как Вы догадываетесь, я не очень преуспел на этом поприще. Но дела шли сносно. У меня была маленькая собственная квартирка, несколько друзей, по выходным я навещал родителей. Мой отец умер, когда мне исполнилось двадцать восемь, и отношения с матерью сразу же осложнились. Мой отец был очень мягким человеком, и до его ухода я не догадывался, насколько он сглаживал тяжелый нрав матери. Смешно в тридцать лет бояться собственную мать, но я ее боялся. Она по-прежнему предпочитала мне моего брата и не упускала ни единой возможности напомнить об этом, хотя навещал он ее гораздо реже, чем я. (Я сам слышу, как в моем тоне прорывается обида, как будто я все еще ребенок, не имеющий власти над собственной жизнью.)
Я постараюсь покороче, постараюсь описывать то, что имеет непосредственное отношение к делу. Мне просто самому не всегда ясно, что имеет, а что нет. Факты Вам уже известны. Меня посадили за подделку завещания матери, приговорили к одиннадцати месяцам тюрьмы, я отсидел семь.
Итак: что же я могу к этому добавить? Нет такого объяснения, которое имело бы смысл, даже для меня самого. Моя мать заболела, когда мне было тридцать два. Я ухаживал за ней до самого конца. В последнюю неделю ее жизни я случайно нашел копию ее завещания в ящике письменного стола. Искал марки. А может, и нет, может, я на самом деле искал завещание – сейчас уже трудно сказать. Она довольно долго прибегала к этому аргументу: «Твоему брату ничего не достанется, он никогда ко мне не приезжает». Это была самая свежая версия, она годами угрожала мне и брату этим завещанием с тех пор, как умер отец. На одной неделе он лишался наследства, на другой – я, и так без конца. Мы не очень-то обращали на это внимание. Надо добавить, что речь не шла о больших деньгах. Денег было совсем немного. Я не уверен, что это смягчающее обстоятельство. Может, и нет.
Но я откладываю главное, я приближаюсь к своему преступлению. В тот день я нашел завещание, всего лишь две странички, напечатанные на машинке. На одной стояла ее подпись и подписи двух свидетелей – моей тети и соседки, живущей через дорогу. Она оставила все брату. Датирован документ был несколькими годами ранее, то есть все то время, что она морочила нам голову своим наследством, она знала, что все достанется ему. Но меня расстроила вторая страница. Это было исправленное завещание, в котором пятьсот фунтов было завещано Лейбористской партии, а остальное, как и раньше, – моему брату. Эта страничка была тоже подписана двумя свидетелями – той же соседкой и еще одним соседом. Дата на втором завещании показывала, что оно составлено всего две недели назад. В этом было что-то настолько жестокое – исключить меня из завещания так недавно и так демонстративно, – что несколько мгновений я не мог дышать.
Я положил завещание к себе в сумку, а дома вытащил старую пишущую машинку и создал новое завещание вместо второго, недавнего. В моей версии имущество матери было разделено поровну между мной и братом. Я подделал подпись матери, а потом подписи обоих свидетелей. Потом я отнес этот листок обратно к ней в дом и положил в ящик стола. Она к тому времени была уже прикована к постели и не вполне в сознании, так что было маловероятно, что она проверит завещание перед смертью. Она и не проверила. Ее не стало через несколько дней. Я был с ней. Я рыдал по ней.
Сейчас в пересказе все это кажется чудовищным. Как я уже говорил, и как Вы наверняка знаете из газет, денег было немного – всего по несколько тысяч фунтов мне и брату. Мне не особенно нужны были деньги. Я даже не очень хотел их получить. Но я хотел, чтобы меня признали. Мне казалось, что я исправляю несправедливость и заодно спасаюсь от унижения, неизбежного, когда все узнают, что мать мне ничего не оставила. Думаю, таковы были мои мотивы. Но я не уверен, что хорошо объясняю или даже что я говорю всю правду. Сейчас уже не узнаешь, наверное.
Конечно же, меня поймали. Я не то чтобы гениальный преступник, да и действовал я импульсивно, эмоционально, без четкого плана. Брат сразу что-то заподозрил. Он показал документ одному из свидетелей, который, конечно, сказал, что видит это завещание впервые. Потом все завертелось очень быстро; когда меня арестовали, я ничего не отрицал. Какой смысл?