Страница 118 из 191
Мать пришла с нами в процедурную, и мы вели светскую беседу, пока лаборант – Джим, это хорошо, он человек ненапряжный – накладывал электроды и подключал провода к усилителю и регистрирующему устройству.
Я сказал девочке и матери, что введу ей препарат, который вызовет судороги. Оговорился, что это абсолютно безопасно. Мать нервничала. Объяснил, что так мы сможем извлечь максимальную пользу из ЭЭГ.
Помог Джиму установить кресло в удобное положение, убедился, что девочке удобно сидеть, и сказал, чтобы он начинал запись, пока я готовлюсь к инъекции.
После инъекции – «Почти как царапина» – мы все стали ждать.
Прошло несколько минут. Я начал беспокоиться, что судорог не случится и ЭЭГ окажется бесполезной. Но тут девочка внезапно одеревенела, конечности у нее задергались. Я придвинулся ближе к креслу, чтобы она с него не свалилась. Мать встала с другой стороны. Аппарат зажужжал, перья зашуршали по бумаге.
Судорога продолжалась около трех минут, потом дерганье постепенно сошло на нет. Еще через минуту она спокойно лежала с закрытыми глазами.
Я спросил, слышит ли она меня, она кивнула, медленно открыла глаза, и я помог ей подняться. Сказал, что она молодец, что у нас теперь есть очень полезная информация.
Позже столкнулся с Леманом. Его лицо не выражало блаженства. Он проревел:
– Ты вколол одной из моих пациенток физраствор?
Я сознался, что вколол, но в качестве оправдания предложил ему зайти посмотреть на энцефалограмму.
Он, все тем же трубным гласом, уведомил, что «не интересует его эта чертова энцефалограмма» (чего не ожидаешь услышать от невролога), и еще что-то про медицинскую этику.
Я отметил, что пациентке и ее матери я, в сущности, не врал, и он с неприятным саркастическим выражением сказал, что Рис наверняка будет от этого в восторге.
Все же я убедил его взглянуть на энцефалограмму, на которой было ровно то, о чем ты уже догадался: почти никакой атипичной активности, а перед судорогой вообще никакой. Небольшие скачки во время собственно судороги.
Леман, естественно, тут же к ним прицепился.
Я заметил, что она металась, и ее бурные движения вполне могли выдать какие-то артефакты на ленте. Но даже если нет – это все равно не похоже на типичную судорогу.
Главное, заметил я Леману, я навел припадок при помощи внушения. Нельзя внушить пациенту тонико-клонический припадок.
Леман взглянул на меня и сквозь зубы сказал, что, может, я и прав.
Очевидно же, сказал я, с чем мы имеем дело, и он высокомерно процитировал мне Джорджа Фишера – невролог, мол, никогда не должен использовать слова «очевидно» или «очевидный». Я сказал ему, что Джордж Фишер, скорее всего, имел в виду не любого невролога, а его лично.
Он спросил, неужели я думаю, после всего, с чем мы столкнулись, что они все просто притворяются.
Боже, дай мне сил.
Нет, сказал я. Я не это имею в виду. Мы оба осматривали пациенток, мы видели их симптомы. В профессиональной жизни мы видели немало симулянтов. Очевидно, что девочки искренне считают, что больны. Им страшно, им стыдно.
Я сказал Леману, что диагноз следует ставить с осторожностью именно поэтому: мы не хотим, чтобы девочки решили, будто мы обвиняем их во вранье. Обнаружил, что был бы не против, если бы меня поддержал в этом какой-нибудь психиатр. Последние времена настают.
Леман немного помолчал, потом повторил, что сообщит Рису о моем неэтичном поступке.
После этой угрозы мы молча согласились на перемирие и перешли к разговору о Диане. Оба решили, что пора использовать назогастральный зонд. Я попросил у него разрешения снова поговорить с ее матерью.
Он сказал, что он тоже может, но я ответил, что предпочел бы сам.
– Ага, – сказал он. – Потому что ты так роскошно управляешься с женщинами.
(Это вообще было что?)
Я, короче, разыскал мать Дианы и все ей сообщил со всей возможной деликатностью. Вставил зонд, не дожидаясь медсестры, все равно же я там был. Ужасно, что приходится это делать с семнадцатилетней девочкой.
Дж.
6
После ареста Мэтью интерес к делам школы вознесся до небес. Толпа журналистов у ворот увеличилась вдвое, а об аресте в субботу утром сообщали все газеты. Элинор надеялась, что Мэтью не дают прессу. Заголовки были убийственные. Она подумала: как он там справляется?
Поздним утром она не выдержала и пошла к мисс Кристи спросить, нет ли новостей.
– Полиция отпустила его, – сказала мисс Кристи. – По крайней мере, пока. Он сейчас в пансионе в Саутхейвене, залег на дно. Я послала к нему мисс Мортон, чтобы отдать его вещи. Конечно, он не может вернуться в школу, независимо от того, снимут ли обвинение. – Она посмотрела в глаза Элинор. – Простите, я знаю, что он ваш друг.
– Я не очень-то хорошо его знала, как выяснилось, – сказала Элинор. Тут ей пришла в голову новая мысль: – А
вы
знали, что он сидел в тюрьме?
– Разумеется, нет, – сказала мисс Кристи. – Мы, конечно, были в отчаянном положении, но не настолько же. Я обычно предполагаю, что кандидаты на вакансию не являются преступниками, если они не убедили меня в обратном. Например, не совершили убийство прямо на моих глазах.
– О господи! – Элинор побледнела. – Это же не убийство? Он сидел не за убийство?
– Что за глупости, – сказала мисс Кристи. – Если хотите знать, он подделал завещание. И получил за это одиннадцать месяцев в тюрьме Ее Величества в Норидже. Это все, что мне сказали полицейские, но думаю, от прессы это долго скрывать не удастся.
Тут она заметила выражение лица Элинор.
– Да, довольно дерзкая авантюра. Никогда не подумаешь, что он на такое способен.
Прессе понадобился целый день, чтобы разнюхать все в подробностях, но в воскресенье утром большинство газет повествовали о тюремном заключении Мэтью. Мэтью Лэнгфилд, в то время тридцати трех лет от роду, проживавший на Парк-роуд в Норидже, был приговорен местным Королевским судом в феврале 1982 года к одиннадцати месяцам тюремного заключения за подделку завещания собственной матери. Согласно подделке, ее имущество совокупной стоимостью всего 7000 фунтов было поделено пополам между Мэтью и его братом.
Элинор читала газеты во время завтрака с Верой.
– О чем он думал? – сказала она.
– Вероятно, не думал вообще, – отозвалась Вера. – Проблема, как правило, именно в этом.
На взгляд Элинор, это было довольно жалкое преступление, если учесть все обстоятельства. Но если бы не эта история, полиция вряд ли бы решила, что он отравитель. Дурдом какой-то, подумала она.