Страница 38 из 89
— Матвеев, тогда завтра в библиотеке встречаемся?
— Угу.
— Сразу после завтрака, ладно?
— Ладно.
Синявина кивает мне и поворачивается к вожатой.
— До завтра, Анна Андреевна.
— Спокойной ночи, Ольга, — запив макароны чаем, отвечает Анна.
Встряхнув копной светлых волос, Синявина шагает к выходу из столовки. Я и вожатая остаемся за столом одни в огромном пустом помещении. Ну, если не считать повариху в окошке, конечно.
Допиваем чай почти одновременно с Анной Андреевной. Вместе относим посуду Александре Юрьевне. Вместе выходим из столовки в холл. Вожатая и пионер. Сердце мое начинает бешено колотиться.
— Что ж, пока, Денис, — говорит Анна Андреевна, не глядя на меня. — Мне в Дом вожатых.
— До завтра, Анна… Андреевна, — голос мой, такой звонкий при пении в автобусе, чего-то охрип.
Она обхватывает плечи руками, заранее опасаясь ночного холода и упруго шагает к выходу из лагеря.
Я направляюсь было к лестнице, но четкое осознание — вот он, твой шанс, Серега! — заставляет меня остановиться.
— Анна Андреевна!
Она замирает, смотрит на меня через плечо.
— Да?
— Анна Андреевна, разрешите мне… вас… проводить, — удивляясь собственной неуверенности, мямлю я.
На секунду в глазах вожатой я четко вижу то же желание, что обуревает меня. Но эта вспышка тут же гаснет.
— Не нужно, Матвеев, — на ее красивых, ждущих поцелуя губах появляется легкая усмешка. — Сама дойду. Спокойной ночи.
Она открывает стеклянную дверь и исчезает в темноте.
Вздохнув, я иду к лестнице.
В комнате 217 — тишина. Лишь слышно сопение спящих ребят. Понятно, устали пионеры пахать на приусадебном участке.
Быстро раздеваюсь и, стараясь не разбудить спящего внизу соседа Гурина, забираюсь на второй ярус. Постель прохладная, но быстро согревается. Мне становится очень уютно и радостно на душе. Закидываю руки за голову и начинаю думать о той большой и интересной жизни, которую мне предстоит прожить. Прожить во второй раз. Добиться всего, чего я пожелаю, при этом, не совершая ошибок. Мечта, ставшая явью.
— Дениска! — раздается приглушенный шепот.
Колька Ларионов сидит на постели и таращится на меня. В свете луны он похож на привидение.
— Чего тебе?
— Как съездили? — спрашивает он.
— Идеально, — отвечаю.
Колька шмыгает носом и трагическим шепотом начинает вещать о тяготах огородной повинности:
— Ты даже не представляешь, Дениска, что это был за ад! Солнце печет, земля твердая, как камень. Владилен Львович орет: «Копайте глубже! Удобряйте лучше!». Я думал, там засохну, как тот веник в углу, — тут голос его становится довольным. — Катя тоже устала. Но она такая красивая была даже с лопатой. Зыко работала! А ты как? Закадрил Синявину?
— Эй вы, — раздается снизу голос Гурина. — Хорош трепаться, спите уже.
И то верно, не хватало еще Анастаса разбудить.
Ларионов замолкает и опускает голову на подушку. Через пару минут с его стороны доносится довольное храпение. Физический труд явно пошел Кольке на пользу.
Я переворачиваюсь на бок и, вспомнив как Анна Андреевна присела ко мне на колени в автобусе — пусть и во сне, — засыпаю.
Утром, как обычно, меня будит звук горна и зычный голос «Пионеры, подъем!» в коридоре. Открываю глаза. По белому потолку скачут солнечные зайцы, в приоткрытую форточку рвется насыщенный морской влагой воздух. Лето, «Орленок», море! Разве здесь можно быть несчастным?
Ощущая бодрость в прекрасно отдохнувшем теле, слезаю с кровати и первым добираюсь до рукомойника. Ребята просыпаются медленно. Продирают глаза, что-то бормочут себе под нос. Кто-то, и вовсе, еще дрыхнет — горна ему было мало. Ничего, сейчас придет кто-то из вожатых и начнет будить сонь вручную.
Выдавливаю на зубную щетку немного пасты «Пчелка». Только подношу щетку ко рту, как мне на плечо ложится тяжелая рука. Оборачиваюсь, уже зная, кого увижу.
— Привет, Анастас!
— Ну что, ты с ней поговорил? — цедит Швабрин сквозь зубы.
Я сразу понимаю, что он об Алисе Селезневой. Неторопливо заканчиваю чистить зубы. Споласкиваю рот. Вытираю лицо полотенцем. Только после этого поворачиваюсь к нему.
Анастас выше меня на голову, шире в плечах, а руки толкателя ядра напоминают бревна.
В комнате 217 повисает тишина. Даже те, кто еще дрых, внезапно просыпаются и таращатся на нас. Колька Ларионов бледнеет так, что веснушки на его лице кажутся темными пятнами на белой простыне.
Швабрин скашивает глаза в сторону и замечает — у проснувшихся ребят ушки-то на макушке.
— Потом побалакаем, — бросает Анастас и, отстранив меня плечом, приступает к умыванию.
Я быстро одеваюсь и выхожу из комнаты: нет ни малейшего желания лицезреть прыщавую физиономию Швабрина. Не спеша иду по коридору. По расписанию у нас через двадцать минут — зарядка, затем завтрак.
Меня догоняют Колька Ларионов и Сережа Зябликов.
— Чего он к тебе прицепился как банный лист? — бубнит Сережа, глядя искоса на меня.
Ничего себе! Похоже, Зябликов, хоть и очень аккуратно, выказывает недовольство диктатурой Швабрина в комнате 217. Неужели, пока я был в Новороссийске, что-то случилось?
— Если бы знать, — отвечаю со вздохом, вспоминая скованную купальником грудь Алисы Селезневой.
— Да он с первого дня Дениску невзлюбил, — сообщает Колька, настороженно озираясь. — «Дефективный» да «дефективный». Завидует, наверное.
Вот Ларионову точно не стоит лезть в это дело. Кто-нибудь услышит, донесет Анастасу — кто за Кольку встанет? Разве что я…
Мы спускаемся в холл. Здесь уже полно народу: пацаны, девчонки. Разноцветные майки, шорты. Смешки, разговоры. Все готовятся к зарядке.
Озираюсь. Ни Алисы, ни Оли, ни Кати Бакадзе не видать. Только красивая армяночка, знакомая Самвела Погосяна стоит с подружками. Замечаю, что взгляд черноглазки нет-нет да и метнется на меня. Интересно, как ее зовут?
— Пойдемте на улицу, — предлагает Колька. — Там подождем.
Сергей кивает. Через стеклянную дверь выходим на бетонное крыльцо, спускаемся вниз по ступенькам и движемся по кипарисовой аллее к пляжу. Там обычно и проходит зарядка.
Зябликов вдыхает морской воздух полной грудью.
— Эх, благодать-то какая, — говорит он прямо как деревенский мужичок.
— Ты впервые увидел море? — не удерживаюсь я.
— Само собой, — усмехается Сергей. — Откуда в моем колхозе море? А ты?
— Я тоже впервые, — предпочитаю соврать я.