Энтропия

— Хочу домой, — заявила я без предисловий. — Отпустите меня.

Артейн качнулся с пятки на носок. Его лицо осталось непроницаемым, но я кожей ощутила, как он подбирает слова.

— У тебя больше нет дома. Твоя семья от тебя отказалась.

Целитель произнес это мягко, с сочувствием. Но я была не в том положении, чтобы купаться в чужой жалости.

— Так что, отныне я живу у вас в лечебнице?

— Ты проживаешь в общежитии академии с начала учебного года. Уже три месяца. Но я не могу отпустить тебя туда ввиду всех обстоятельств.

Я села прямее и расправила плечи. Пусть видит: перед ним не сломленная девица, а человек, который знает свои права. Или хотя бы делает вид, что знает.

— А вправе ли вы удерживать совершеннолетнюю студентку против ее воли?

Артейн дернул уголком рта.

— Неважно, совершеннолетняя или нет. Все решения за тебя принимает…

Он осекся на полуслове, и я позволила себе улыбнуться — с оттенком торжества.

— Род, — закончила я за него. — Вы хотели сказать «род». Но поскольку у меня его больше нет, я сама за себя принимаю решения.

Целитель снял очки и принялся протирать их извлеченным из нагрудного кармана платком. Полировал стекла так, словно от их прозрачности зависела судьба мира.

— Я не могу бросить на произвол судьбы недолечившуюся пациентку, — выдал он в итоге.

— Тогда я требую соответствующее постановление, — заявила я, — и компенсацию за пропущенные занятия. Дайте официальную бумагу с печатью, где будет прописано, на каком основании меня здесь держат и кто за это отвечает. А также детальный план лечения со сроками.

Артейн водрузил очки обратно на нос и посмотрел на меня поверх стекол. В его взгляде читалось что-то новое — удивление с толикой уважения. Смотрел, как на лабораторную мышь, которая вдруг собрала из колеса-вертушки арбалет и целится в тебя, готовая сделать пиу-пиу.

— Помимо прочего, я не могу выписать из лечебницы ту, кого подозревали в попытке причинения себе вреда, — сказал он веско. — Как и жертву несостоявшегося покушения.

— Я не из вашего рода, чтобы вы это решали, — отрезала я. — Беру на себя всю ответственность. За свои здоровье, жизнь и поступки.

— Ты же ничего не помнишь! — воскликнул Артейн почти отчаянно.

— Именно поэтому я и хочу выйти отсюда. Находясь в палате, ничего не вспомню. Мне нужны люди, события, ассоциации. Коридоры академии, лица других студентов, голоса преподавателей. В четырех стенах память не возвращается.

Он нахмурился. Кажется, в нем боролись профессиональный долг и здравый смысл. Первый требовал запереть опасную пациентку до полного выяснения обстоятельств, второй нашептывал, что эта пациентка разнесет лечебницу по кирпичику. Или, что хуже, напишет жалобу в вышестоящие инстанции.

— Тебя даже некому проводить в общежитие, — ответил целитель спустя вечность, и это было капитуляцией.

— Неужели у меня нет друзей? — Я картинно изумилась. — Подруг? Сердечного друга?

— Насколько мне известно, нет.

Ну и ну, Ксарочка. Как ты дошла до такой жизни? Восемнадцать лет, три месяца учебы — и ни одного человека, который согласился бы проводить тебя из больницы до комнаты. Ни подружки, ни приятеля, ни хотя бы падкого на твои прелести однокурсника. Надо разобраться с социальными связями предшественницы. Точнее, с их катастрофическим отсутствием.

— Я дойду самостоятельно. Объясните дорогу.

Артейн вздохнул, принимая неизбежное.

— Пришлю проводить тебя мою дочь Ариану. Вы учитесь на одном курсе, но она на факультете светлой магии.

— А на каком факультете учусь я?

— Ни на каком. Ты была магом-теоретиком с непроявленным даром. Но после проявления тебя должны перевести на темный факультет.

Темный⁈ Что за профанство — считать магию хаоса темной! Она по своей сути нейтральна. Хаос не добр и не зол, ему плевать на моральные категории с высокой колокольни. Но местная классификация, видимо, проста как пробка: все, что нам не нравится, темное — и точка. Ну хоть не отчисляют, уже хорошо. Не настолько дикое мракобесие.

— Я распоряжусь, чтобы принесли твою одежду, — добавил Артейн, удаляясь. — Учти, что случившееся с тобой — лекарская тайна. В академии знают лишь то, что тебе стало плохо в парке и ты была при смерти.

— Учту.

Замок щелкнул, но как-то неуверенно, словно дверь уже сомневалась в своих полномочиях меня запирать.

Вскоре примчалась приснопамятная тетка с бумажным пакетом. Швырнула его на кровать, как подачку дворовой собаке, и свалила, даже не взглянув в мою сторону.

— Да тебе в принципе идет молчать, — заметила я в закрывшуюся дверь.

Пакет развернула с некоторым трепетом. Все-таки первое свидание с гардеробом предшественницы — это интимный момент. Увы, внутри было серое платье. Не серебристое или жемчужное, а цвета осенней мороси. С белым воротничком, застегивающимся на мелкие пуговицы под самое горло. Юбка ниже колена без единой оборки. Туфли — на плоской подошве, ужасно скучные. В отдельном пакетике — нижнее белье: хлопковое, добротное, какое носила бы с радостью только бабуля в глухой деревне. Бе-е-е…

Да уж, совсем у девочки не было вкуса к жизни. Она не одевалась — упаковывалась. Я поднесла платье к лицу, вдохнула запах. Пахло сухими травами — видимо, хранили в лазаретном шкафу. Никаких духов, даже аромата мыла. Вещь без истории, хозяйки и характера.

Делать нечего. Я скинула больничную сорочку и облачилась в это великолепие. Платье село идеально, разве что в груди было чуть свободно. Туфли пришлись впору. Я застегнула воротничок на все пуговицы и стала ждать, когда дочь целителя соизволит проводить безродную девицу до места проживания. Капельница подмигивала бликом на стекле колбы, но я не особо обращала на нее внимания. Свою функцию она выполнила, теперь пусть стоит как памятник моему воскрешению.

Прошло около часа. Я прикидывала, не закатить ли скандал, когда дверь открылась и в палату ввалилась девушка.

Русоволосая, с крупным носом и довольно впечатляющим телосложением. Широкие плечи, крепкие руки, развитая грудная клетка — такие бывают у пловчих, которые часами рассекают воду, не зная усталости. Ростом Ариана была примерно с меня, то есть среднего. Будь она повыше, ее фигура смотрелась бы выигрышнее. А так — ой. Пенек в цветастом платье.

Оно, кстати, было желтым, до колен, с вышивкой по подолу. О, серый цвет в академии необязателен!

— Привет… — Голос у нее оказался грубоватый. — Ты действительно ничего не помнишь?