Король старьевщиков

Пересекая площадь Катот, она заметила Ариэль Дорин, сидевшую на каменной скамье в окружении других молодых женщин. Лин сделала крюк, чтобы не приближаться к ним. В последний раз, когда она встретила Ариэль на улице, девушка, которую Лин знала всю жизнь, окинула ее холодным взглядом и бросила: «Скоро прибудет Санхедрин. Наслаждайся своим положением, пока можешь».

Да, она была права. Не в том, что Лин «наслаждалась своим положением», а в том, что скоро в Солт должны были приехать члены Санхедрина. Но она старалась не думать об этом. У нее было какое-то время до их приезда, и на это время она получила доступ в шуламат. Она запретила себе тревожиться о будущем.

А пока Лин находилась в некоем промежуточном состоянии: она была не совсем Возрожденной Богиней, но и не прежней Лин Кастер. Теперь она могла входить в шуламат, брать книги и инструменты, необходимые для изучения медицины. Она приходила и уходила, когда хотела, никто не препятствовал ей. Она продолжала навещать пациентов; разве Богиня не была целительницей? У нее были защитники: Хана, Мариам, Мез. Однажды утром, открыв дверь своего дома, она обнаружила на крыльце серебряную чашу. На чаше было выгравировано заклинание, отгоняющее шедин и лилин, злых духов, которые насылали болезни на младенцев и похищали спящих стариков. Лин не знала, зачем чашу поставили ей на порог: чтобы защитить ее или чтобы защитить других людей от нее.

Так или иначе, чаша не помогала избавиться от снов, которые преследовали ее уже несколько месяцев. От странных снов о Богине, о пламени, вздымавшемся вокруг башни и пожиравшем Арам. Иногда ей снились какие-то совсем бессмысленные сны: она видела мужчину, швырявшего в море книгу, малгасийца, наткнувшегося на странную пещеру и ослепленного золотым сиянием. Даже прошлой ночью она видела темноволосую женщину, у которой из ладони вырвался огненный луч, и человека, привалившегося к белой мраморной колонне и охваченного пламенем.

В середине дня в шуламате было тихо и безлюдно; храм застыл под палящим солнцем, словно спящая кошка. Лин пересекла пыльный серый каменный зал, подошла к золотой решетке и открыла дверь, за которой хранились старинные книги. Книги, которые она теперь могла держать в руках; она могла ощущать их вес, проводить пальцами по буквам, вытисненным на обложках. Некоторые были переплетены в гладкую кожу, у других были тяжелые обложки из серебра с резьбой и надписями, иногда попадались обложки из выцветшей ткани с приклеенными драгоценными камнями. Клей пересох, и часть камней отвалилась. Три месяца назад Лин не могла даже представить себе, что когда-нибудь прикоснется к ним. Но, получив доступ к книгам, она поняла, что готова заплатить за них любую цену: обвинения в самозванстве, враждебность окружающих, вред, который она причинила своей душе всей этой ложью.

(И главное, она вернула самую ценную книгу, которую недавно конфисковал махарам, «Сочинения Касмуны»; это была не только очень редкая, но и запрещенная книга, и Лин обернула ее в черный бархат, чтобы никто не увидел названия. Принц подарил ей это сочинение, и всякий раз, открывая книгу, Лин видела перед собой его лицо.)

Она прошла по пустым коридорам, залитым золотым, как мед, солнечным светом, в котором кружились пылинки, и добралась до небольшого сада, с четырех сторон окруженного высокими стенами. В воздухе плыли сладкие ароматы цветов, стены были увиты цветущей жимолостью, клумбы были засажены синими люпинами и желтыми крокусами. Ветви деревьев, росших вдоль дорожек, прогибались под тяжестью гранатов и фиников.

Она заметила махарама в тени платана. Он был без своего посоха; казалось, он был всецело поглощен своим занятием, бросал семечки стайке шумных птичек-нектарниц. Когда Лин подошла, птицы разлетелись, но старик не обернулся. Он свистнул, и одна нектарница с ярко-красной головой, подпрыгивая, приблизилась к нему вплотную и чуть не села на его сандалии.

Лин не обратилась к махараму с приветствием, просто стояла молча и терпеливо ждала, когда он заговорит (эта задача облегчалась тем, что подол ее платья зацепился за длинные колючки кактуса сахья). Наконец он произнес:

– Ты никогда не задумывалась о том, зачем был разбит этот сад?

«Еще три месяца назад мне не разрешалось даже взглянуть на этот сад». Но Лин ответила лишь:

– Разве у сада должна быть какая-то цель, кроме того, чтобы служить убежищем и местом отдыха?

Махарам сунул руку в карман своей просторной одежды и вытащил еще горсть семян.

– Когда первый эксиларх, Иуда Макаби, бежал из Арама, он взял с собой не только свой народ, но также и плоды и семена растений, росших в его стране, чтобы ни одно из них не исчезло с лица земли. Все растения, которые ты видишь в этом саду, когда-то можно было встретить в Араме. Содомское яблоко и белые анемоны росли в горах, розы и тюльпаны цвели в долинах. Мы сохраняем их все, выращиваем, где можем, чтобы эти растения можно было вернуть в Арам после его восстановления. – Он внимательно смотрел на нее своими темными глазами. – Которое, разумеется, является твоей задачей.

За спиной Лин раздался смешок. Обернувшись, она увидела на тропинке Орена Канделя. Конечно, Лин очень часто приходилось встречать его с тех пор, как она взяла на себя новую роль – роль Богини. Еще до ее «превращения» махарам назначил Орена сторожем шуламата, и он постоянно мелькал где-то рядом, с ненавистью глядя на нее из теней. Он скорчил гримасу, отвернулся и ушел прочь, таща на спине джутовый мешок.

– Не обращай на него внимания, – сказал махарам. – Следует с терпением относиться к тем, кто еще не готов к ее возвращению.

– Некоторые люди принимают перемены легче, чем другие, – ответила Лин таким же нарочито бесстрастным тоном. Она могла бы сказать, что, если бы сам махарам не демонстрировал так явно сомнения в ее «божественности», к ней в Солте относились бы иначе. Но это было бесполезно. Он знал это; и кроме того, она не могла его осуждать.

Его сомнения были вполне обоснованными.

– Скоро прибудет Санхедрин, – неожиданно произнес махарам. – Через неделю.

У Лин перехватило дыхание. Сад внезапно показался ей неестественно ярким: цветы на клумбах резали глаз, контраст между ровными, неподвижными черными тенями и пыльной землей был слишком отчетливым.

– По-моему, вы сказали, что до их приезда остается несколько месяцев…

Она прикусила язык, но на лице махарама промелькнуло удовлетворенное выражение. Слишком поздно – она выдала себя. Он ответил:

– Они приезжают и уезжают тогда, когда считают нужным. Возможно, они заинтересовались тобой.

– Я польщена.