Страница 3 из 15
Я медленно поднял голову.
Огонь поднимался всё выше. Дом рушился, ломался, исчезал, превращаясь в пепел прямо у меня на глазах. Всё, что я не смог защитить. Всё, что у меня отняли.
Я смотрел на пламя и чувствовал, как внутри что-то меняется. Не ломается. Не рвётся. Становится твёрдым. Холодным. Неподвижным.
Мне не важно, сколько времени это займёт.
Мне не важно, сколько крови будет на моих руках.
Мне не важно, кем мне придётся стать.
Если для этого нужно стать монстром — я стану им.
Если нужно отказаться от всего, во что я верил, — я откажусь.
Если дороги назад больше не будет — я не обернусь.
Я найду каждого, кто пришёл в этот дом.
Каждого, кто дал приказ.
Каждого, кто решил, что может забрать чужую жизнь.
Это была не мысль.
Это была клятва.
Глава 1
Конрад
Я проснулся ещё до рассвета.
Не от звука, не от сна, не от кошмара. Просто открыл глаза и понял, что дальше лежать бессмысленно. Сон давно перестал быть отдыхом. Это было короткое отключение, не больше. Тело оставалось напряжённым даже в темноте, даже в тишине, даже тогда, когда вокруг не происходило ничего.
Я сел на край кровати и опустил ноги на холодный пол. Камень под ступнями был ледяным, но я почти не обратил на это внимания. Провёл ладонями по лицу, задержался на скулах, на щетине. В груди — ровно. Пусто. Никакой паники, никакой тревоги. Только тяжесть, к которой я привык.
Я встал и пошёл в ванную.
Зеркало встретило меня безмолвно.
Я остановился напротив и опёрся ладонями о мраморную столешницу. Поднял взгляд и долго смотрел себе в глаза. Тёмные. Глубокие. Выжженные. В них не было ни сна, ни мягкости. Только холодная концентрация и усталость, которую невозможно скрыть.
Мне тридцать.
Но лицо в зеркале выглядело старше. Намного.
Я выпрямился и медленно осмотрел себя. Плечи широкие, тело жёсткое, собранное. Каждое движение — экономное, выверенное. На коже — шрамы, некоторые почти незаметные, другие грубые, неровные. Я знал каждый из них. Помнил, откуда он. Помнил, за что.
Татуировки покрывали руки и плечи. Я не делал их ради вида. Они просто появлялись. Как отметки. Как границы, которые я переходил и больше не возвращался назад.
Я опустил взгляд на свои руки.
Сильные. Спокойные. Уверенные.
Руки, которые ломали.
Руки, которые держали оружие.
Руки, которые подписывали приказы, после которых люди исчезали.
Я медленно сжал пальцы в кулак и разжал их. Суставы побелели, потом снова налились кровью.
Я никогда этого не хотел.
Мысль пришла без надрыва. Я повторял её себе много лет. Иногда — как оправдание. Иногда — как факт, от которого никуда не деться.
За шестнадцать лет мои руки были по локоть в крови. Я сделал всё, чтобы моё имя знали. Чтобы его боялись. Чтобы при нём не спорили и не торговались. Я выстроил власть, вошёл во тьму по собственной воле, перевернул каждый слой этого мира — и всё это ради одного. Найти всех, кто виновен в смерти моей семьи. Но я так и не узнал правды.
Я отвёл взгляд от зеркала и включил воду.
Горячие струи ударили по коже, потекли по плечам, по спине, по старым шрамам. Я упёрся ладонями в плитку и стоял неподвижно, позволяя воде обжигать. Она не смывала ничего. Ни памяти. Ни запаха крови, который оставался где-то глубже кожи.
Мысли, как всегда, вернулись туда, куда возвращались каждое утро.
К Виктору.
Я стиснул челюсть.
После пожара всё произошло быстро. Меня не оставили одного — слишком ценной была фамилия Блэкрейн и кровь, которую нельзя было терять. Виктор забрал меня почти сразу. Дядя. Брат отца. Человек, который не знал, что такое жалость.
С четырнадцати до двадцати двух.
Восемь лет.
Восемь лет, в которых не было детства. Не было слабости. Не было права ошибаться. Виктор не учил — он ломал. Проверял, сколько я выдержу, потом добавлял ещё. Он не говорил о боли — он делал её частью повседневности. Не объяснял, что такое выживание — он заставлял выживать.
Я усвоил всё.
Как смотреть так, чтобы опускали глаза.
Как говорить так, чтобы не переспрашивали.
Как бить так, чтобы больше не поднимались.
Когда Виктор умер, я не почувствовал облегчения. Только пустоту и ясное понимание: он мне больше не нужен. Всё, что он хотел во мне вырастить, уже было внутри.
Я выключил воду и вышел из душа. Взял полотенце, вытер волосы, плечи, грудь. Делал это медленно, не торопясь. Время принадлежало мне.
Я одевался так же, как всегда.
Чёрная рубашка. Плотная ткань. Я застёгивал пуговицы одну за другой, чувствуя, как с каждым движением собираю себя в целое. Тёмные брюки. Ремень. Пиджак лёг на плечи тяжело, уверенно, как броня.
Часы я взял с тумбы и задержал в руках чуть дольше обычного. Холодный металл. Вес. Напоминание о времени, которое я контролировал, и о том, что время никогда не бывает на стороне слабых. Я застегнул ремешок и посмотрел на запястье.
Готов.
Дом встретил меня тишиной.
Прислуга двигалась почти бесшумно. Кто-то остановился у стены, кто-то опустил взгляд, когда я проходил мимо. Здесь никто не задавал вопросов. Никто не смотрел прямо. Все знали своё место.
Я спустился вниз, шаг за шагом, не торопясь.
В гостиной был накрыт завтрак. Всё, как всегда. Я сел за стол, взял чашку с кофе и сделал первый глоток. Горечь прошла по языку, возвращая ощущение контроля. Я ел механически, не вслушиваясь во вкус.
Дверь в гостиную открылась.
Томас вошёл так, как мог позволить себе только он — спокойно. Без напряжения. Без осторожности.
— Ты по утрам всегда такой мрачный? — сказал он вместо приветствия. — Или бывают дни, когда ты просыпаешься человеком?
Я поднял на него взгляд. Уголок губ дёрнулся едва заметно.
— Ты уже завтракал? — спросил я.
Он усмехнулся и сел напротив.
— Успел, — ответил он. — Но кофе не откажусь.
Прислуга появилась сразу, поставила чашку и исчезла.
Я сделал ещё глоток и отставил кофе.
— Сегодня плотный день, — сказал я. — Офис. Бумаги. Сделка по гостинице.
Томас кивнул, откинулся на спинку стула и вздохнул.
— Да. Бумаги, юристы, подписи. Иногда мне кажется, что я больше подписываю, чем дерусь.
Он сделал глоток кофе и добавил:
— Вечером бои. Ты идёшь?
Я посмотрел в сторону окна, потом снова на него.
— Сходим, — ответил я спокойно. — Посмотрим, как дерутся наши.