Страница 2 из 15
Кабинет всегда был другим. Тяжёлым. Закрытым. Там пахло бумагами, кожей и чем-то металлическим. Отец сидел за столом, склонившись над документами. Лицо собранное, жёсткое.
— Поздно, — сказал он, не поднимая головы.
— Ты опять рискуешь, — ответил я, останавливаясь напротив стола.
Он поднял взгляд.
— Ты ещё слишком молод, чтобы понимать.
Злость поднялась внутри. Я сжал пальцы, но голос остался ровным.
— Этот мир до добра не доведёт, — сказал я. — Ты мог бы выйти. Вести легальный бизнес. Без этого.
Он усмехнулся коротко.
— Уже нет.
Слова легли тяжело. Я ничего не ответил, развернулся и вышел.
В саду было холодно. Я достал сигарету, прикурил, прислонившись к стене дома. Никто не знал, что я курю. Это было моё.
Первый выстрел прорезал тишину так резко, что у меня на мгновение заложило уши. Звук ударил по нервам, прошёлся по коже, и тело отреагировало раньше мысли — плечи напряглись, пальцы сжались, сердце сбилось с привычного ритма.
Я замер.
Второй выстрел прозвучал ближе. Глухой, тяжёлый. Такой, после которого уже не остаётся сомнений.
Третий.
Я почувствовал, как пальцы, державшие сигарету, ослабли. Она выпала, упала на плитку и погасла почти сразу, оставив после себя едкий запах. Я не посмотрел вниз. Я уже бежал.
Ноги скользнули по полу, когда я рванулся обратно в дом. Воздух изменился — стал плотнее, тяжелее. Каждый шаг отдавался в висках. Я толкнул дверь гостиной так резко, что она ударилась о стену.
Отец лежал на полу.
Не так, как лежат, когда падают. Не неловко. Не случайно. Он был раскинут, тяжело, неправильно. Кровь растекалась под ним тёмным пятном, медленно, почти лениво, пропитывая ковёр. Я сделал шаг вперёд и почувствовал металлический запах, от которого свело горло.
Он повернул голову. Медленно. С усилием.
Посмотрел на меня.
— Конрад… — выдохнул он.
Голос был слабым. Не таким, каким я привык его слышать. Не голосом человека, который командует, приказывает, решает. Это был голос человека, у которого почти не осталось времени.
— Беги.
Слово прозвучало не как приказ. Как просьба.
Я сделал ещё шаг. Потом ещё один. Колени задрожали, но я не остановился. Я опустился рядом с ним, протянул руку, не зная, куда именно тянуться, что делать, как остановить то, что уже происходило.
— Я помогу, — сказал я, и голос предал меня. — Я сейчас… я…
Наверху раздался выстрел.
Потом ещё один.
Крики. Глухой удар. Что-то тяжёлое рухнуло на пол.
Я резко поднял голову и дёрнулся в сторону лестницы. В груди вспыхнуло одно имя. Я даже не произнёс его вслух.
Я рванулся вперёд.
Рука отца сомкнулась на моём запястье.
Хватка была слабой, но цепкой. Последней.
— Ты им уже не поможешь, — сказал он хрипло, выдыхая каждое слово с усилием. — Пожалуйста… беги. Спасай себя.
Я посмотрел на его руку. На пальцы, испачканные кровью. Потом на его лицо. Он смотрел на меня так, как никогда раньше. Не как на сына, которого нужно закалить. Как на ребёнка, которого нужно спасти.
Глаза жгло. В груди стало тесно, словно воздух внезапно закончился.
— Папа… — вырвалось у меня.
Он покачал головой. Совсем немного. Этого хватило.
— Беги, — повторил он.
Я понял.
И это было хуже всего.
Понял, что он не отпустит.
Понял, что он уже всё решил.
Понял, что если я останусь, мы умрём вместе.
Я вырвал руку. Резко. Почти грубо. Поднялся на ноги и побежал, не оглядываясь, потому что если бы оглянулся — не ушёл бы.
Шаги гулко отдавались в коридоре. Воздух резал лёгкие. Где-то наверху снова раздались выстрелы, но я уже не различал, откуда именно. Дом, который ещё несколько минут назад был живым, наполнялся хаосом.
Я вылетел наружу.
Взрыв прогремел так близко, что меня отбросило вперёд. Земля дрогнула под ногами. Окна вспыхнули ярким светом. Огонь вырвался наружу сразу, жадно, без паузы, поднимаясь вверх.
Я остановился.
Слишком далеко, чтобы вернуться.
Слишком близко, чтобы не видеть.
Дом горел.
Пламя пожирало его этаж за этажом. Крыша трескалась. Огонь отражался в окнах, и от этого казалось, что дом смотрит на меня.
Ноги отказали.
Я упал на колени прямо на асфальт. Тело ударилось о холод, кожа обожглась, но боль не дошла до сознания. Я даже не понял, в какой момент перестал стоять — ноги просто отказали. Дыхание сорвалось, грудь сжало так, что воздух больше не входил. Я попытался вдохнуть резко, жадно, и закашлялся, сгибаясь вперёд, упираясь ладонями в землю. Лёгкие горели. Сердце билось слишком быстро, сбивчиво, как будто не понимало, зачем продолжать.
Имена вспыхнули в голове одно за другим.
Но именно одно из них разорвало меня окончательно.
Я согнулся сильнее, уткнувшись лбом в собственные руки, и на секунду поверил, что если сжаться достаточно сильно, если исчезнуть внутри себя, это прекратится. Не прекратилось.
Перед глазами возникла Арина. Живая. Такая, какой она была всегда — с доверчивым взглядом, с этой тихой радостью, с которой она вошла в наш дом два года назад. Тогда она стояла в прихожей, неловко сжимая ремешок своей сумки, и смотрела вокруг так, словно боялась сделать лишний шаг и всё разрушить. А потом начала смеяться. Просто так. И дом перестал быть мёртвым.
Я резко вдохнул — и тут же задохнулся снова.
Потому что теперь в голове было не это.
Я представил другое.
Как она услышала первые выстрелы.
Как не поняла сразу, что происходит.
Как замерла.
Как вжалась в стену или спряталась под стол, потому что так делают дети, когда им страшно.
Я представил, как она увидела людей с оружием. Чужих. Жёстких. Огромных для её восьмилетнего мира. Как у неё дрогнули руки. Как она, возможно, звала. Не меня — просто кого-нибудь. Любого.
А меня не было.
Я не стоял рядом.
Я не закрыл её собой.
Я не сказал, что всё будет хорошо.
Никто не защитил её.
Эта мысль ударила сильнее огня. Сильнее выстрелов. Сильнее всего.
Чёрт побери.
Ей было всего восемь лет.
Восемь лет — это не страх. Это не кровь. Это не ночь, в которой приходят убивать. Это вера в то, что взрослые всегда успевают. Что старший брат всегда рядом.
Я стиснул зубы так сильно, что челюсть заныла. В глазах жгло, до темноты, до боли, но слёзы не выходили. Я зажмурился, отчаянно, до пятен под веками, пытаясь вытолкнуть из головы её испуг, её одиночество в этом доме — и понял, что не смогу.
Я буду жить с этим.