Новая жизнь

Глава 27. Новое имя

Два дня он позволил себе не спешить.

Не потому, что станция была красивой. Она была разной. В туристических галереях — да, красивой: прозрачные обзорные купола, внутренние сады под искусственным небом, рестораны с панорамами доков, где корабли проходили мимо так медленно, будто боялись задеть мир. Но стоило свернуть с главных уровней, и начинались служебные коридоры, узкие лифты, технические запахи, усталые лица, очереди к дешёвым пищевым автоматам и люди, которые не смотрели на панорамы, потому что работали рядом с ними всю жизнь.

Алексей ходил, смотрел и заставлял себя не делать выводов слишком быстро.

Станция не была раем.

Она просто не была свалкой.

Первый настоящий выход в станционный город он сделал без маршрута. Это было почти неразумно, а потому полезно: Алексей хотел не добраться до точки, а почувствовать ритм места, где мусор не лежал под ногами, но всё равно присутствовал — в списках утилизации, в доковых счетах, в разговорах грузчиков, которые спорили не о политике, а о тоннаже и очереди на переработку.

Сначала он заблудился в транспортном узле. Не технически — навигация показывала путь, — а человечески. На Гализе толпа была грубой, разорванной, готовой толкнуть плечом и пойти дальше. Здесь люди текли слоями: служащие в одинаковых комбинезонах, пилоты с открытыми профилями, туристы, снимавшие обзорные галереи, техники с усталыми глазами, дети, которые не боялись металлического пола под ногами. Все куда-то шли, и никто не смотрел на него дольше, чем нужно.

Именно это сбивало с толку.

На свалке безразличие было опасным. Здесь оно было сервисом.

Первый терминал аренды капсулы заставил его почувствовать себя дураком. Симбионт ещё не развернулся, поэтому пришлось работать по-старому: браском, сенсорная панель, подтверждение через внешний интерфейс. Не потому, что система была сложной: наоборот, она была слишком вежливой. Алексей трижды открыл разные вкладки, дважды чуть не подтвердил пакет с ненужной страховкой и один раз случайно вызвал справку для «граждан с низким уровнем цифровой адаптации». Справка говорила нежным голосом, будто он был больным ребёнком.

— Спасибо, — пробурчал он и закрыл её так резко, что браском на запястье предупредительно мигнул: «слишком резкий жест».

Рядом с соседним терминалом старая женщина в оранжевом комбинезоне грузовой службы хмыкнула.

— Первый день после сети?

Алексей насторожился, но в её голосе не было насмешки. Только усталая узнаваемость.

— Заметно?

— Ты смотришь на меню так, будто оно сейчас укусит.

Она показала двумя пальцами на нижний край интерфейса.

— Не лезь в рекламные пакеты. Бери базовый доступ, блокируй промо-каналы и не соглашайся на «улучшенный комфорт». Комфорт здесь означает, что с тебя снимут деньги за запах цветов в вентиляции.

— Цветы платные?

— На станции платное всё, кроме дурацких советов. И то не всегда.

Она ушла, не назвав имени. Алексей несколько секунд смотрел ей вслед, потом вернулся к терминалу и сделал, как она сказала. Капсула подешевела на двенадцать кредитов за ночь.

Мелочь.

Но после Гализа он знал: мелочи — это то, с чего начинается выживание.

В столовой для техников он взял не самую дешёвую синтетическую кашу, а горячую булку с каким-то тёмным пряным соусом. Не потому, что хотел роскоши. Запах ударил в память внезапно: кухня в селе, бабушка, сковорода, тесто, которое подгорает по краям, и он маленький, ещё земной, ещё не мёртвый, ждёт, когда дадут кусок.

Алексей стоял с подносом посреди чужой станции и чувствовал, как в горле что-то сжимается.

Послеоперационный медицинский модуль на браскоме предложил дыхательный протокол.

Он отказался.

Не всё надо было лечить.

На третий день нейросеть сообщила о завершении первичного развёртывания. Сообщение не выскочило перед глазами грубым окном. Оно появилось там, где он сам заранее разрешил служебные уведомления: в правом нижнем секторе зрения, полупрозрачное, спокойное.

Алексей сел за маленький стол в номере, поставил рядом воду, отключил внешние уведомления и запустил вводный курс пользователя.

Первые пятнадцать минут он ругался шёпотом.

Не потому, что было сложно. Наоборот — слишком просто, аж подозрительно. Мыслью открыть меню. Взглядом зафиксировать пункт. Мысленным жестом подтвердить. Отвести внимание — закрыть. Симбионт учился быстрее, чем он успевал злиться. Через час Алексей уже настраивал интерфейсы под себя, как когда-то настраивал рабочие панели мониторинга в дата-центре.

Слева — состояние организма и нагрузка. Справа — финансы, сообщения, контракты. В центре — только то, что он вызывал сам. Никаких рекламных окон. Никаких «полезных советов», которые лезут поверх мыслей. Фильтры поставил жёсткие, платные, но после лет галонетного мусора на браскоме даже цена не болела.

Потом он настроил контуры взаимодействия.

Устройства, с которыми можно работать без ограничений, подсвечивались зелёным. Те, где нужны права, лицензия или оплата, — жёлтым. Недоступное оборудование — белым, тонким и равнодушным. Угрозы, которые система могла распознать, — красным.

Первый тест вышел мелким и немного смешным. Он посмотрел на дверь номера — зелёный контур. На пищевой автомат в коридоре — жёлтый: оплата. На двух пьяных грузчиков у технического шлюза — ничего, пока один не замахнулся бутылкой. Тогда красный вспыхнул так резко, что Алексей невольно отступил.

— Работает, — пробурчал Алексей.

В ответ ничего не прозвучало. Нейросеть не была болтливым помощником, не лезла словами в голову и не притворялась другом. Она просто убирала лишний шум между намерением и действием. И за это Алексей уже начинал её уважать.

Публичный профиль он отложил до вечера, но всё равно возвращался к нему мыслями после каждого служебного обращения.

— Гражданин Алексей Орлов, подтвердите оплату, — вежливо сказал автомат в прачечном блоке.

Имя вышло из динамика чужим и слишком земным. Вместе с ним в стерильный коридор станции будто вытащили старый паспорт, киевскую квартиру, мокрый асфальт после дождя и голос матери, который он помнил так чётко, что иногда это было почти физической болью.

Алексей подтвердил оплату и долго стоял перед закрытыми дверцами машины.