Страница 38 из 49
Глава 16. Шрамы и уроки
До сторожки они добрались глубокой ночью.
Ярослава едва держалась на ногах. После боя с Зимородом, после бессонной ночи у печи, после тяжёлого разговора втроём и прощания с деревней — силы кончились. Она вошла в сторожку, сбросила мешок на пол, опустилась на лавку и закрыла глаза. Казалось, что веки весят по пуду каждое. В печи ещё теплились угли — видимо, Мирослав, ушедший проверять окрестности, подбросил дров перед уходом. В сторожке было тепло. Пахло смолой, сушёными травами и чем-то ещё — может быть, покоем. Может быть, домом.
Радомир вошёл следом. Тяжело опустился на свою лавку, вытянул больную ногу. Поморщился, потирая плечо.
— Надо бы раны промыть, — сказал он. — И твои, и мои. Завтра будем ни на что не годны, если запустим.
Ярослава заставила себя подняться. Достала из угла чистые тряпицы, которые Милана заботливо оставила ещё в прошлый свой визит. Налила в миску тёплой воды из котелка, что стоял на краю печи. Бросила туда щепотку сушёной ромашки и коры дуба — Радомир научил, что это помогает от воспаления. Подошла к дяде.
— Давай сначала тебя. Плечо.
— Ерунда. — Он поморщился. — Старая рана. Просто застудил.
— Я посмотрю.
Она осторожно стянула с него рубаху. Плечо и впрямь было старым — шрам, оставшийся после того давнего боя с дознавателями много лет назад, разошёлся по краям, воспалился. Кожа вокруг покраснела, припухла. Ярослава нахмурилась.
— Это не застужено. Это загноилось. Почему ты молчал?
— А что толку говорить? — Радомир пожал здоровым плечом. — Само пройдёт. Всегда проходило.
— Не пройдёт. — Она принялась осторожно промывать рану. Пальцы её дрожали, но движения были аккуратными, почти нежными. — Ты бы так и ходил, пока рука не отвалилась?
— Ну, отвалилась бы — одной проблемой меньше, — хмыкнул он.
Ярослава не засмеялась. Она смотрела на его израненное тело — на старые шрамы, пересекавшие спину и грудь, как карту давно отгремевшей войны. На свежие синяки, оставленные Зимородом. На воспалённый шов на плече. И думала о том, сколько же этот человек вынес за свою жизнь. Изгнание. Одиночество. Годы в лесу, без помощи, без лекарств, без единого доброго слова. И при этом он не озлобился. Не сломался. Не перестал верить в людей.
— Ты удивительный, — сказала она.
— Я старый дурак.
— Ты лучший человек из всех, кого я знаю.
Радомир промолчал. Но плечи его чуть расслабились.
Она закончила с перевязкой, затянула чистую тряпицу тугим узлом. Потом принялась за свои раны — промыла ссадины на руках, смазала синяки на рёбрах мазью из Миланиного мешочка. Работала молча, сосредоточенно, и от этой простой, привычной работы на душе становилось спокойнее.
Мир снаружи рушился, дознаватели шли по следу, завтра предстояло бросить всё и уйти в неизвестность. Но здесь и сейчас, в тесной сторожке, у горячей печи, был только этот миг. Только она и Радомир. Только тишина и покой.
— Ты спрашивала про отца, — вдруг сказал Радомир.
Ярослава замерла. Подняла голову.
— Когда?
— Давно. Ещё в первый день. Ты спросила, почему он такой… отстранённый. Почему молчит. Почему отводит глаза.
— Ты сказал, что он винит себя. Что у него нет наследника.
— Это не вся правда. — Радомир откинулся к стене. Взгляд его стал далёким — туда, в прошлое. — Я тебе рассказал про Зоряну. Про то, как меня изгнали. Но я не рассказал, что случилось до этого. И почему твой отец носит этот шрам на руке.
Ярослава замерла. Шрам на отцовской руке. Она помнила его с детства — белёсый, длинный, тянущийся от локтя до запястья. Помнила, как однажды спросила: «Папа, откуда это?» — и как он резко отдёрнул рукав и вышел из комнаты, ничего не ответив. Больше она не спрашивала. А теперь, кажется, ответ стоял перед ней.
— Откуда? — прошептала она.
Радомир тяжело вздохнул. Потёр лицо ладонью.
— Это сделал я, — сказал он.
Тишина. Только угли в печи тихо потрескивали.
— Я же говорил: мой дар проснулся поздно и сразу во всю мощь. Я был молодой, горячий. Мне казалось, что я всё могу. Что сила — это ответ на любой вопрос. Что если кто-то не согласен — достаточно ударить посильнее, и он согласится.
Он замолчал. Потом продолжил глухо:
— Твой отец тогда был совсем мальчишкой. Лет пятнадцать, не больше. Он смотрел на меня как на героя. Везде ходил за мной хвостом, просил научить. А я… я был занят собой. Своей силой. Своей гордостью.
— Что случилось?
— Мы тренировались. Во дворе терема. Я показывал ему боевой импульс — простейший, как ты сейчас с Сумраком. Он попытался повторить. У него не получалось. Я разозлился. Не на него — на себя, за то, что не могу объяснить. Но он подумал, что на него. Подошёл ближе, начал извиняться. А я… я не удержал филина.
Ярослава прижала ладонь ко рту.
— Филин ударил его? — прошептала она.
— Да. Не со зла. Просто рефлекс. Как у тебя с Игнатом на ярмарке. Твой филин атаковал пьяного дурака, который не представлял угрозы. Мой — атаковал брата, который просто стоял слишком близко. — Радомир сжал кулаки. — Вот этот шрам. Через всю руку. Глубокий, до кости. Крови было столько, что я думал — он истечёт насмерть.
— Но он выжил.
— Выжил. Рука осталась цела, хотя подвижность так и не восстановилась до конца. Но хуже другое. — Радомир поднял на неё глаза. — Он перестал мне доверять. Он перестал смотреть на меня как на брата. Для него я стал тем, кого нужно бояться. А потом, когда случилась история с Зоряной, он первый сказал: «Изгнать». Он был на совете. Он голосовал за моё изгнание.
Ярослава молчала. В голове не укладывалось. Отец — тот самый замкнутый, молчаливый отец, который годами отводил глаза, — когда-то боготворил старшего брата. Пока тот едва не убил его.
И Радомир — сильный, суровый, учивший её принимать дар, — когда-то был таким же неуправляемым, как она сама. И заплатил за это не только изгнанием. Он заплатил за это любовью брата.
— Вот почему он так смотрит на меня, — прошептала Ярослава. — Когда я говорила про дар. Когда сказала, что филин — это часть меня. Он смотрел так, будто видит перед собой… тебя.
— Да. — Радомир кивнул. — Он боится. Не тебя. Того, что может случиться. Он уже терял брата из-за дара. Он не хочет потерять дочь.
Повисла долгая пауза. Ярослава переваривала услышанное.
— Ты поэтому меня учишь? — спросила она наконец. — Потому что не хочешь, чтобы я повторила твой путь?