Страница 37 из 49
Ярослава коснулась оберега. Серебряная птица была тёплой — Милана носила её долго, не снимая. Крошечные крылья, казалось, дрожали в такт дыханию.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё.
Из дома Миланы она вышла, когда солнце уже поднялось над лесом. Нужно было идти обратно, в сторожку, готовиться к завтрашнему уходу. Но ноги сами понесли её к кузне.
Добрыня работал. Она услышала стук молота издалека — ровный, размеренный, успокаивающий. Он всегда так работал: не торопясь, основательно, вкладывая в каждый удар всю душу.
У дверей кузни её встретил Ратмир.
— О, — сказал он, вытирая руки о кожаный фартук. — Какие люди. А я уж думал, ты про нас забыла.
— Я к Добрыне.
— Он там. — Ратмир кивнул внутрь. — Только… — Он вдруг посерьёзнел, и его обычная лукавая улыбка исчезла. — Слушай, Ярослава. Я знаю, что ты мне не доверяешь. И правильно делаешь. Я непростой человек. Но я хочу, чтобы ты знала: я не желаю тебе зла. И никогда не желал.
— Тогда кто ты?
— Пока не могу сказать. — Он отвёл глаза. — Но скоро всё узнаешь. И тогда, надеюсь, поймёшь.
Он отошёл в сторону, пропуская её. Ярослава прошла в кузню.
Добрыня стоял у наковальни. Увидев её, он отложил молот. Вытер лицо рукавом — на щеке остался чёрный след от сажи. Улыбнулся — всё той же открытой, доброй улыбкой, от которой у Ярославы всегда теплело на душе.
— Слава. Я слышал про бой. Ты как?
— Живая, — сказала она. — Добрыня, я пришла попрощаться.
Улыбка сползла с его лица.
— Попрощаться?
— Мы уходим. Завтра на рассвете. На север. В спорные земли.
Он долго молчал. Только смотрел на неё — и в его серых глазах сменяли друг друга боль, понимание, решимость.
— Я с тобой, — сказал он наконец.
— Нет, Добрыня.
— Почему? — он шагнул к ней. — Я сильный. Я умею работать. Я могу быть полезным. Я не боюсь ни дознавателей, ни спорных земель, ни…
— Я знаю. — Она взяла его за руку. — Именно поэтому — нет. Ты нужен здесь. Матушке. Кузне. Деревне. Твоя жизнь — здесь. А моя… моя теперь другая.
— Из-за дружинника? — спросил он тихо.
— Нет. — Она покачала головой. — Из-за меня. Я выбрала этот путь. Не Мирослав. Не Радомир. Я. И я не хочу, чтобы ты пострадал из-за моего выбора.
Добрыня опустил голову. Плечи его поникли. Он был похож на большое, сильное дерево, которое вдруг согнулось под ветром.
— Я всегда знал, что ты уйдёшь, — сказал он глухо. — Знал с детства. Ты была другой. Не как все. Я надеялся… глупо надеялся, что когда-нибудь ты посмотришь на меня иначе.
— Добрыня…
— Не надо. — Он поднял голову. Глаза его блестели, но он не плакал. — Я всё понимаю. Ты выбрала свой путь. И я… я желаю тебе счастья. Правда. Будь осторожна там, на севере. И если когда-нибудь захочешь вернуться — помни: у тебя всегда есть место здесь. У кузни. У меня.
Он взял с верстака что-то маленькое, завёрнутое в промасленную тряпицу. Протянул ей.
— Держи. Сделал на днях. Думал подарить на праздник, но… в общем, возьми сейчас.
Ярослава развернула тряпицу. Внутри лежал нож — небольшой, но крепкий, с удобной рукоятью и простым, без украшений, лезвием. Рабочий нож. Не для боя — для жизни. На лезвии, у самой рукояти, была выбита крошечная подковка — такая же, как на обереге, который она носила на шее.
— Добрыня, — прошептала она. — Это слишком…
— Бери, — сказал он. — Хочу, чтобы у тебя было что-то от меня. На память.
Она взяла нож. Сжала в ладони. Рукоять была тёплой — он, наверное, держал его в руках перед её приходом. Хотел подарить лично.
— Я буду помнить тебя, — сказала она. — Всегда.
— И я тебя. — Он улыбнулся — грустно, но светло. — Иди, Слава. Тебя ждут.
Она пошла к выходу. У двери обернулась. Добрыня стоял у наковальни и смотрел ей вслед. Он не плакал. Но глаза его были такими, словно он прощался с частью себя.
Она вышла из кузни. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.
Почему так больно? Почему, когда делаешь правильный выбор, он всё равно рвёт сердце на части?
Сумрак тихо ухнул где-то в ветвях. Она вытерла глаза рукавом и пошла обратно в лес.
В сторожку она вернулась затемно.
Радомир и Мирослав уже собрали вещи. Два заплечных мешка, оружие, травы, небольшой запас еды. Всё, что можно унести на себе. Сторожка, ещё вчера бывшая домом, теперь выглядела пустой и осиротевшей.
— Попрощалась? — спросил Радомир.
— Да.
— Тяжело?
— Очень.
Он кивнул. Ничего не сказал. Только подошёл и положил руку ей на плечо — тяжелую, узловатую, шершавую от старых мозолей. И в этом жесте было больше утешения, чем в любых словах.
Мирослав стоял у окна, глядя на тёмный лес. Когда Ярослава подошла, он обернулся.
— Завтра на рассвете, — сказал он. — Вы готовы?
— Готова. — Она посмотрела на него. — А ты?
— Я, — он чуть улыбнулся, — давно готов. Я свой выбор сделал.
— О чём ты?
— О том, что я иду с тобой. Куда бы ты ни пошла. — Он помолчал. — Я знаю, ты не просила. И знаю, что тебе не нужен защитник. Ты сама можешь за себя постоять. Но я всё равно пойду. Потому что… — он запнулся, подбирая слова, — потому что есть вещи, которые важнее долга. Важнее службы. Важнее всего.
Он не сказал «ты». Но это прозвучало в каждом его слове.
Ярослава смотрела на него — на его лицо, ещё хранящее следы недавнего боя, на его серые глаза, в которых отражался огонь из печи. И впервые за много дней она позволила себе не думать о завтрашнем дне. Просто стоять. Просто чувствовать. Просто быть рядом.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что ты есть.
Он ничего не ответил. Только взял её за руку — осторожно, почти робко. И она не отдёрнула ладонь.
Ночь перед уходом была тихой и морозной.
Ярослава лежала на лавке, завернувшись в тулуп, и смотрела на угасающие угли в печи. Радомир спал. Мирослав, завернувшись в плащ, дремал, сидя у стены. Сумрак сидел на подоконнике — не тенью, а почти настоящим, живым филином, чьи перья серебрились в лунном свете.
Завтра они уйдут. Завтра начнётся новая жизнь.
Страх холодил где-то под сердцем. Но там же, под сердцем, билось и другое — надежда. Волнение. Предвкушение.
Она больше не бежала. Она шла вперёд. Не одна — с наставником, который стал ей как отец. С воином, который стал ей… кем? Другом? Соратником? Чем-то большим? Она ещё не знала. Но хотела узнать.
И с Сумраком. Своей тёмной стороной. Своей силой. Своей свободой.
Она закрыла глаза. И впервые за много ночей уснула спокойно.