Страница 34 из 49
Глава 14. Боевое крещение
Ночь после боя Ярослава провела без сна.
Она сидела у печи, закутавшись в тулуп, и смотрела на огонь. Радомир спал на лавке — забылся тяжёлым, больным сном, как забываются после битвы даже самые крепкие воины. Старая рана в плече разболелась, и он дышал хрипло, неровно, иногда всхлипывая во сне. Ярослава поправляла на нём тулуп, когда тот сползал, и думала.
Думала о бое. О том, как маг разрывал связь с Сумраком — методично, расчётливо, как опытный охотник разделывает тушу. О том, как она кричала от боли. О том, как ярость, та самая, которую она училась сдерживать, спасла их обоих. И о том, что сказал маг: «Я не враг. Я такой же, как вы».
Она не знала, верить ему или нет. С одной стороны — княжеский дознаватель, человек, который по долгу службы выслеживает таких, как она. С другой — в его глазах действительно было что-то знакомое. Та же боль. Та же усталость. Та же тень за плечами, которую может увидеть только тот, кто сам носит такую.
Она потрогала синяк на скуле — старый уже почти прошёл, но новый, полученный в бою, наливался лиловым. Плечо ныло. Рёбра болели. Но всё это была ерунда по сравнению с болью от разорванной связи. Той боли она не желала даже врагу.
Сумрак сидел на подоконнике — не тенью, а почти телесным, видимым в тусклом свете лучин. Он тоже был изранен. Одно крыло чуть подрагивало. Перья на груди взъерошены. Но глаза горели по-прежнему ярко. Он был жив. Они оба были живы.
— Мы справились, — прошептала Ярослава. — Вместе.
Сумрак моргнул. И ей показалось, что в его янтарных глазах мелькнула гордость.
Утром Радомир проснулся поздно и злой.
— Дознаватели, — сказал он вместо приветствия, растирая замёрзшее за ночь плечо. — Это хуже, чем я думал. Гораздо хуже.
— Расскажи мне о них, — попросила Ярослава, ставя на стол кружку с горячим отваром. — Всё, что знаешь.
Радомир долго молчал, грея руки о кружку. Потом заговорил — глухо, тяжело, словно каждое слово давалось с трудом.
— Княжеский дознавательный приказ — это особая служба. Они не просто выслеживают незаконных магов. Они — элита. Лучшие из лучших. Каждый дознаватель — сам носитель дара, и дар у них, как правило, боевой. Их тренируют с детства. Учат не только сражаться — учат чувствовать чужую силу. Находить. Отслеживать. Подавлять.
— Тот маг… он сказал, что его собственный дух погиб. Как это возможно?
— Дух-защитник — это часть тебя. — Радомир поморщился, потирая плечо. — Если часть тебя убивают, ты остаёшься калекой. Магически, а иногда и душевно. Тот, кто потерял духа, становится либо тихим безумцем, либо охотником. Видимо, этот пошёл по второму пути.
— Он сказал, что хочет помочь.
— Может, и хочет. — Радомир отхлебнул отвара. — Но помогать он будет так, как считает нужным. А князю нужны не свободные маги. Князю нужны слуги. Послушные. Контролируемые. Привязанные к приказу клятвой, долгом и страхом. Ты этого хочешь?
Ярослава покачала головой. Она не хотела. Она только начала узнавать, что значит быть свободной. Быть собой. Принимать свою силу, а не прятать её.
— Они вернутся, — сказала она.
— Вернутся. Маг ранен, но не смертельно. У него уйдёт несколько дней на восстановление. Может, неделя. А потом он снова встанет на след.
— Что нам делать?
Радомир посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг усмехнулся — криво, невесело, но с какой-то странной теплотой.
— То же, что и всегда. Учиться. Тренироваться. Готовиться. Ты сегодня показала, что можешь атаковать через Сумрака. Это хорошо. Но этого мало. Ты должна научиться делать это быстро. Точечно. Без подготовки.
— Я готова.
— Тогда допивай отвар — и на поляну. Время не ждёт.
Они тренировались весь день.
Радомир гонял Ярославу до седьмого пота. Заставлял призывать Сумрака и атаковать снова и снова — по чучелу, по мишеням, которые он расставлял на деревьях, по пустому месту. Учил бить не в полную силу, а дозированно — так, чтобы не выматываться после первого же удара. Учил перенаправлять ярость в холодную, расчётливую атаку.
— Эмоции — это топливо, — говорил он, пока Ярослава, тяжело дыша, сидела на поваленном дереве. — Если топлива слишком много, двигатель взрывается. Если слишком мало — глохнет. Ты должна найти баланс. Достаточно ярости, чтобы питать удар. Достаточно хладнокровия, чтобы не потерять контроль.
— Как ты этому научился? — спросила она, вытирая пот со лба. — После того, что случилось с Зоряной?
Он замолчал. Долго смотрел на верхушки сосен. Потом ответил:
— Я научился не сразу. После изгнания я провёл в лесу пять лет. Один. Без людей. Без магии. Просто сидел и слушал. Как ты — три дня. Только не три дня, а пять лет. Учился дышать. Учился не злиться. Учился прощать. Себя — за то, что сделал. Мир — за то, что от меня отвернулся.
— Получилось?
— Не до конца. — Он коснулся шрама на щеке. — Но достаточно, чтобы жить дальше.
Ярослава смотрела на него и думала: сколько же боли скрывается за этим суровым, израненным лицом. И сколько силы нужно, чтобы нести эту боль и не сломаться.
— Я хочу быть такой же, как ты, — сказала она.
— Не хочу, — он хмыкнул. — Я хочу, чтобы ты была лучше.
К вечеру, когда они вернулись в сторожку, Ярослава валилась с ног от усталости. Радомир разжёг печь, поставил вариться кашу. Сумрак, всю тренировку проведший рядом, растворился в тенях — отдыхал.
Она сидела на лавке, привалившись спиной к бревенчатой стене, и почти задремала, когда в дверь постучали.
Стук был негромким, но настойчивым. Три удара. Пауза. Ещё три.
Ярослава встрепенулась. Радомир, до этого дремавший у печи, мгновенно оказался на ногах — с ножом в руке. Вот так, беззвучно и молниеносно, как старый, но всё ещё опасный зверь.
— Кто там? — спросил он.
— Свои, — раздался знакомый голос.
Ярослава узнала его сразу. Сердце пропустило удар.
— Открой, — сказала она.
Радомир покосился на неё, но спорить не стал. Отодвинул засов.
На пороге стоял Мирослав.
Он был без плаща, в одной рубахе и лёгкой кольчуге, как будто собирался в спешке. Светлые волосы растрепались. На левой скуле темнел свежий синяк. На правой руке, державшей поводья, запеклась кровь. За спиной угадывался силуэт коня — взмыленного, тяжело дышавшего.
— Можно? — спросил он.
Радомир молча отступил в сторону.