Страница 18 из 49
Глава 8. Нападение
После ухода Миланы Ярослава продержалась ещё сутки.
Она честно пыталась выполнять то, что велела подруга: спать, есть, не пить блокирующую настойку. Радомир, скрепя сердце, отобрал у неё склянку с сон-травой и зашвырнул в дальний угол, за печь. Ярослава не спорила. Сил не было.
Но сон не шёл.
Она лежала на лавке, укрытая тулупом, и смотрела в потолок, где меж балок темнели пучки сушёных трав. Глаза слипались, но стоило закрыть веки — и внутри что-то сжималось, как пружина. Сердце начинало колотиться. Дыхание перехватывало. Она снова открывала глаза и лежала так, считая трещины на побелке. Раз-два-три. Раз-два-три.
Пять суток без сна. Почти без еды. На одном травяном отваре и страхе.
Она боялась. Боялась, что во сне потеряет контроль. Боялась, что филин вырвется и натворит бед. Боялась, что утром проснётся и узнает: кто-то пострадал. Милана, которую она любила как сестру. Добрыня, который всегда был рядом, ничего не прося взамен. Радомир — единственный, кто её понял. Мирослав…
Мирослав.
Она думала о нём чаще, чем позволяла себе признать. Вспоминала, как он встал между ней и Игнатом на деревенской площади — спокойный, собранный, готовый убить филина, но не сделавший этого. Вспоминала его слова: «Если вы не научитесь им управлять, он убьёт снова». И его взгляд тогда — не осуждающий, нет. Понимающий. Как будто он сам прошёл через такую же бурю и знал, каково это.
От этих мыслей становилось только тяжелее. Потому что она не знала, научится ли. Сможет ли. И с каждым часом без сна, с каждой ложкой еды, которую она заставляла себя проглотить, уверенность таяла.
К исходу вторых суток после Миланиного ухода она поняла: блокировка не помогла. Филин не исчез. Он затаился. И ждал.
На третью ночь Радомир ушёл проверять дальние силки у Чёртова оврага. Дорога туда была неблизкой, и он предупредил, что вернётся только к утру.
— Запри дверь, — сказал он, застёгивая тулуп. — Никому не открывай. Нож на столе. Если что — бей, потом разбирайся.
— Я справлюсь, — сказала Ярослава.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Хотел что-то добавить — и не стал. Кивнул и вышел в темноту.
Ярослава заперла дверь на засов. Подбросила дров в печь. Села на лавку, поджав ноги к груди, обхватила колени руками. И стала ждать.
Она не знала, чего именно. Рассвета? Возвращения Радомира? Или того, что неизбежно должно было случиться?
За окном шумел ветер. Голые ветки сосен скребли по крыше. В печи потрескивали дрова, отбрасывая на стены дрожащие тени. Обычные тени — не те, что живут своей жизнью. Но Ярослава всё равно не могла отвести от них взгляда.
Где-то далеко в лесу ухнул филин.
Обычный? Лесной?
Или её?
Она уже не различала. Все звуки, все тени, все шорохи сливались в один долгий монотонный гул, который звучал внутри неё, как далёкий колокол. И в этом гуле бился голос. Тот самый — низкий, утробный, нечеловеческий. Он шёл не снаружи. Он шёл изнутри.
«Пора».
— Замолчи, — прошептала она. — Пожалуйста, замолчи.
Голос не замолчал. Он становился громче.
Она не помнила, в какой момент всё началось.
Кажется, она всё-таки задремала — на секунду, на две, не больше. А когда открыла глаза, в комнате что-то изменилось.
Тени на стенах были не те.
Они не повторяли очертаний знакомых предметов. Они жили сами по себе — тянулись, пульсировали, дышали, как живые. Угол у печи, где всегда было темнее всего, теперь казался не углом, а провалом. Чёрной бездной, которая вела в никуда.
И из этой бездны на неё смотрели два янтарных глаза.
Ярослава замерла. Сердце ударило в грудь — раз, другой, третий. Гул внутри стал невыносимым. Голос бился в висках, в позвоночнике, в кончиках пальцев.
«Пора. Пора. Пора».
— Нет, — выдохнула она. — Тебя нет. Ты — просто тень. Ты не настоящий.
Глаза не мигали.
Она поднялась с лавки. Ноги дрожали. В голове шумело так, словно она стояла под водопадом. Тело не слушалось. Пять суток без сна — это слишком много даже для неё. Мысли путались. Слова застревали в горле. Но она заставила себя шагнуть вперёд, туда, где сгущалась тьма.
— Ты — не я, — сказала она, глядя в янтарные глаза. — Ты — ошибка. Ты — то, чего не должно было быть. Я тебя не хотела. Слышишь? Не хотела!
Тень шевельнулась.
Медленно, как в кошмаре, она начала отделяться от стены. Сгущаться. Обретать форму. Сначала — голова с перьевыми «ушками». Потом — плечи, широкие, неестественно мощные. Потом — крылья, которые развернулись во всю ширину комнаты, заслоняя потолок, стены, весь мир.
Филин вышел из темноты.
Он был огромным. Не призрачной дымкой, не полупрозрачной тенью — почти настоящим. Каждое перо прорисовано до мельчайших деталей. Каждый коготь блестел, как отточенная сталь. А глаза — живые, горячие, с вертикальным зрачком, который пульсировал в такт её собственному сердцу.
— Уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Оставь меня.
Филин не ушёл. Он наклонил голову набок — точно так же, как делала она сама, когда пыталась понять что-то важное. И шагнул к ней.
Ярослава попятилась. Рука сама нашарила на столе нож — тот самый, что оставил Радомир. Лезвие дрожало.
— Не подходи!
Филин не остановился. Он двигался медленно, плавно, как вода. Крылья за его спиной задевали стены, и с потолка сыпалась побелка. Пучки трав срывались с балок и падали на пол, словно мёртвые птицы.
Она отступала, пока не упёрлась спиной в дверь. Бежать некуда. Засов скользил в мокрых от пота пальцах, не поддавался. Она вжалась в дерево, выставив нож перед собой.
— Я тебя не звала! — крикнула она. — Я тебя не хотела! Ты сломал мне жизнь! Из-за тебя меня выгнали! Из-за тебя я чуть не убила человека! Ты — проклятие!
Филин замер.
Он стоял в двух шагах, глядя на неё немигающими янтарными глазами. И в этих глазах она вдруг увидела не злость. Не угрозу. Что-то другое. Что-то до боли знакомое.
Боль.
Он смотрел на неё с той же болью, с какой она сама смотрела в зеркало все эти годы. С той же тоской. С тем же немым вопросом: «Почему ты меня не принимаешь?»
— Я не могу, — прошептала она. — Я не умею. Я всю жизнь училась быть другой.
Филин моргнул. И в этом движении было столько человеческого, столько понятного, что у неё перехватило горло.
А потом он напал.