Страница 30 из 85
Глава 13
Уход за больной
Наложнице Лихуа было куда хуже, чем представляла Маомао.
Взявшись выхаживать госпожу, она снова приготовила кашу из смеси нескольких зерновых на рисовом отваре, однако больная не ела с ложки. Тогда Маомао пришлось кормить ее насильно: разжимать зубы, вливать кашу и ждать, пока не проглотит. Заботиться о приличиях уже не приходилось. Сама наложница Лихуа больше не пыталась есть, а ведь на голодный желудок не побороть недуг. Поэтому Маомао настойчиво и терпеливо заставляла госпожу насыщаться.
Когда Маомао открыла ставни в спальне наложницы и запустила воздух, аромат благовоний, зажженных, чтобы скрыть дурные запахи, истончился, и проявилось зловоние больного тела. Видно, нерадивые служанки не обтирали госпожу как следует. От этой мысли Маомао, и без того злая на них, разгневалась еще больше.
Позже она узнала, что прислужнице, накладывающей белила и получившей за это пощечину, запретили покидать комнату. Вдобавок у нее обнаружился запас припрятанных белил, за что евнуха, так и не сумевшего изъять все баночки во дворце, выпороли. Как бы ни было его жаль, он понес заслуженное наказание, ведь следует помнить, что мера и тяжесть его всегда зависят от происхождения виновника. Тому же евнуху, отвечающему за сохранность наложниц во дворце, ничего не сделали, поскольку он принадлежал к знатному роду. И уж тем более его не пронял красноречивый взгляд Маомао, в который она вложила все презрение к его халатности, на какое была только способна.
Заметив, что наложницу Лихуа давно не омывали и не протирали, Маомао велела прислужницам принести теплую воду и тряпицы. Те вздумали противиться, но им хватило и одного пронзительного взгляда Маомао, чтобы догадаться, чем это грозит. Понурившись, они покорно исполнили все требуемое.
За протиранием выяснилось, что кожа наложницы Лихуа до того иссохла, что впитывала влагу не хуже губки. Больная мало пила, и губы ее потрескались до крови. Чтобы заживить кожицу там, Маомао вместо краски смазала их медом. Длинные волосы госпожи весьма мешали выкармливать и выпаивать ее, и Маомао убрала их в простой хвост.
Покончив с этим, Маомао стала целыми днями поить наложницу Лихуа чаем. Иногда вместо него давала жидкую кашицу, чтобы вместе с ней скормить больной хоть немного соли. Как известно, чем чаще исторгаешь жидкость, тем быстрее яд покидает тело, и наложница наконец-то пила и исторгала столько, сколько требовалось для поправки.
Поначалу Маомао думалось, что наложница встретит ее как распоследнюю безродную девку – с презрением и отторжением, – однако госпожа была до того плоха, что принимала все молчаливо и безропотно, словно не живая вовсе, а какая-нибудь кукла. Больная глядела на все пустыми глазами, будто и не осознавала, что с ней делают, кого видит перед собой.
Когда госпожа стала съедать больше, Маомао начала добавлять в жидкую кашу еще больше рисовых зерен. А когда больная принялась за пищу сама, Маомао разрешила той есть суп и тертые фрукты. Наконец наложница Лихуа до того окрепла, что теперь могла сама встать, чтобы справить нужду. Казалось, здоровье ее пошло на поправку, и однажды Маомао заметила, что губы госпожи чуть шевелятся. Наклонившись к ней, Маомао припала ухом к губам, чтобы услышать:
– По… чему…
Маомао вся обратилась в слух.
– Почему… ты не дашь мне… умереть? – еле слышно спросила наложница Лихуа, на что Маомао грозно нахмурилась.
– В таком случае откажитесь и не ешьте. Вижу, вы не хотите умирать, иначе бы не ели кашу, – ничуть не щадя больную, выпалила она.
Вместе с тем она взяла чашу теплого чая и поднесла к губам госпожи. Та, отпив глоток, с едва заметной улыбкой прошептала:
– Да…
* * *
С того памятного дня девы-чиновники Хрустального дворца стали относиться к Маомао двояко: иные боялись ее, но слушались, другие же страшились, но пытались выказать неповиновение.
«Похоже, перегнула палку…» – порою думала об этом виновница их страхов и печалей.
Маомао прекрасно знала за собой эту дурную черту: стоит ей хоть раз дать волю чувствам, как те толкают ее на необдуманные поступки, а с языка срываются до того резкие слова, что любой благовоспитанный человек, услышав такое, встанет как вкопанный, не зная, что и думать.
Другим она казалась неприветливой, ведь крайне редко показывала свои чувства, хотя в действительности обладала доброй душой, отчего ее вечно ранило, когда другие глядели на нее как на чудище во плоти и бежали прочь как от призрака. Лишь усилием воли Маомао не давала слабину. И уж тем более не могла позволить себе этого в Хрустальном дворце. Выходить госпожу куда важнее, чем заслужить доброе имя.
Вскоре она заметила, что лучезарный евнух стал куда чаще наведываться в Хрустальный дворец. Быть может, государь повелел ему, или же попросила наложница Гёкуё. И однажды Маомао пришла в голову прекрасная мысль: надобно соорудить при Хрустальном дворце самую настоящую баню. Справедливости ради стоит отметить, что купальня там уже была, не хватало лишь стен, чтобы получился своеобразный «домик», и Маомао для этой цели без зазрения совести воспользовалась положением приставучего господина.
Пользуясь его безотказностью, притом она засыпала лучезарного евнуха довольно прозрачными намеками, что он ей только мешается, но тот упорно при каждом случае захаживал в Хрустальный дворец и донимать ее не бросил. Надо думать, он бывал у них забавы ради: чтобы понаблюдать, как девы-чиновники шарахаются от Маомао как от призрака. Что ж, видно, господин не обременен заботами.
Терпя его выходки, Маомао всей душой желала, чтобы господин Дзинси наконец-то поучился у своего слуги Гаошуня: сей добронравный муж наведывался только по делу и неизменно приносил в дар угощения. Такой мужчина, думала Маомао, будет чрезвычайно заботливым мужем, даром что евнух без детородного корня.
Заставляя наложницу Лихуа есть пищу, богатую растительными волокнами, пить воду, потеть и чаще опорожняться, Маомао добилась того, что та спустя примерно два месяца наконец-то смогла выйти в сад на прогулку. Госпожу и так измучил душевный недуг, отравление же белилами едва не лишило ее жизни, и Маомао надеялась, что теперь-то она должна совсем оправиться. Лишь бы ее не травили никакими ядами! До прежней пышности тела, конечно, было еще далеко, но на щеках наложницы уже заиграл румянец, что само по себе означало: смерть ей более не грозит.