Книга сердец

И вот когда осадок на дне колбы сгустился и сформировался в маленькое зернышко, Иоганн изъял его и посадил в горшок, а после пересадил саженец прямо во двор замка. С первой весной дерево зацвело и принесло единственный плод. Иоганн осторожно сорвал его и преподнес женщине, которую несколько месяцев назад отыскал в деревне, в том самом трактире. Прислуга средних лет, что выносила и родила трех здоровых детей, но всех их забрала оспа. И ныне, убитая горем, она влачила свою судьбу, как кандалы. Иоганн предложил ей перебраться в замок, приведенный в порядок, служить ему и заботиться о ребенке. Услышав о сироте, которому нужна мать, она тут же согласилась, не спросив даже об оплате. Только Иоганн умолчал, что дитя еще нет в замке, а ей предстоит его принести. Вместо этого на первый ужин он подал ей плод и проследил, чтобы она съела его весь, вместе с кожурой и косточками. И ко сроку перепуганная непорочным зачатием бедняжка разродилась. Мальчик был крепок и полностью здоров. Иоганн ликовал, видя, как продвигается вперед к своей цели. Мальчик рос таким, каким его задумал Иоганн, – что за чудесный ребенок! Никогда бы человек, созданный естественно, не получился настолько идеальным. Но его мать едва все не испортила.

– Как ты посмела дать ему имя, глупая женщина? – взревел он, когда узнал, что малыш стал откликаться на Клауса. – Разве я велел тебе? Разве ты спросила у меня дозволения?

– Как можно, господин, не назвать человека? Вам имени для него жалко или не по нраву такое, что я выбрала? Так дайте другое! Любое! В вашу честь – пусть будет Иоганном или Георгом!

– Никаким Георгом он не будет! Дура! Не смей именовать его никак, кроме как мальчиком!

– Умоляю, господин Иоганн! Как же мне крестить его без имени?

И тут гнев раскалился добела, а Иоганн зашипел:

– Он не будет исповедовать ни одну из религий! Не смей ничего ему прививать, иначе сошлю тебя обратно и больше ты мальчика не увидишь. Он не сын тебе, он никому не сын, никому не брат, никому отцом не станет! Либо ты будешь послушна моим приказам, либо ступай вон и больше не показывайся в замке, иначе я заберу его и увезу туда, где никто нас не отыщет.

Рыдая о горькой судьбе ребенка, что пришел из ее утробы, женщина согласилась, лишь бы не расставаться с мальчиком, как отныне его звали и она, и Иоганн. А других людей ему не показывали. Алхимик растил воспитанника, удобряя его ум историями о храбрых мужах, прекрасных дамах, грозных чудищах и хитрых феях. Конечно, по возрасту он начал обучать его грамоте и всевозможным наукам, а когда тот вступил в отрочество, за ним явились феи и испросили его на день. Иоганн пообещал, что отпустит мальчика с ними на несколько лет с несколькими условиями: ему никто не даст имени, его не одарят никаким из статусов, не привьют ему никаких убеждений. Но его научат сражаться, быть истинным рыцарем.

– Ведь известно всякому, что именно народец передал в дар людям рыцарство. Так будет это единственным умением, единственной верой и единственной судьбой этого мальчика. Берете его на шесть лет к себе? – спросил Иоганн.

– Возьмем на семь и исполним все, как ты желаешь, алхимик, – ответил королевич Неблагого двора, который явился взыскать долг.

– Я желал поделить время поровну: три года при вас, три года при летнем дворе. Возможно ли подобное?

Королевич призадумался.

– Возможно, алхимик. Но тогда четыре года у нас, и три года – при Благом дворе, и ни днем дольше. Мальчик вернется к тебе ровно через семь лет взрослым мужчиной и истинным рыцарем.

И вот феи, неспособные лгать, вернули мальчика Иоганну взрослым мужчиной и рыцарем, каких уже не ковали в ту эпоху. Восхищенный Иоганн долго расспрашивал его о быте народца, об их обычаях и премудростях, которым те его прилежно обучили. Оставшись довольным словами рыцаря, Иоганн сказал:

– Славно, мальчик. Послушай теперь, что я расскажу о тебе. Я – алхимик, и многие годы, да что там – века, изучаю свойства материалов, известных и еще не изведанных. И самым желанным для всякого из нас является Первое тело. Особая материя, которая может помочь воплотить любую идею, понимаешь меня?

Он смиренно кивнул.

– И дело в том, что Первое тело не дано отыскать никому, кроме того, кто сам не является чем-то… наподобие этой материи. Видишь ли, мальчик, ты сам лишь идея, запертая во плоти, но и плоть твоя особенная. Если измерить тебя по всем канонам наук, изучающих нашу природу, станет понятно, что не человек ты, не животное и не что-то когда-либо существовавшее в мире. Потому ты отыщешь Первое тело и принесешь его мне. – Иоганн указал на себя, приложив ладони к груди.

Но рыцарь молчал, упрямо смотрел на край стола и размышлял.

– О чем ты думаешь, мальчик?

– То, что вы сейчас сказали, это мое испытание или мое предназначение? – Лицо его было юным, вид – потерянным.

– В моих словах ничего твоего нет, мальчик, все мое. И это мой приказ.

И рыцарь отправился его исполнять. Как и должно рыцарю, он пришел на поля сражений. Он заходил в зараженные города, не боясь поветрий, ступал по землям, охваченным голодом, уверенный, что надо искать чужеродную материю в тех местах, где мир ранен. И хотя от горя земного веяло могильным холодом, отличным от привычного ему неблагого мороза, он находил в нем и тепло у скромных очагов, в пылающих кострах, где сгорали последние вещи, с которыми люди прощались, чтобы согреться вместе, прижимаясь друг к другу и напевая хором песни. Рыцарь познал добро и зло, любовь и ненависть, доблесть и месть, щедрость и жадность, – он повстречал столь многие идеи, но особая материя не являлась ему.

Однажды девушка с румянцем до того прелестным, словно ее в щеки расцеловала сама герцогиня Благого двора, приютила рыцаря, которого прогнали отовсюду за то, что он не принял ни одну из религий. И все-то допытывала, как же его зовут. Устав объяснять, что не носит имени, он, наконец, признался:

– Было время, женщина, которой позволили вести себя со мной будто с сыном, называла меня Клаусом.

– Так почему бы тебе им не быть? – не унималась она. – Вот меня зовут Рита, а ты будешь Клаус, – смеялась она. – Рита и Клаус.

– Я – не он.

– Тогда выбери другое имя. Или ты имен не знаешь? Я подскажу! Тебе бы подошло Годфрид… Или может…

– Любезная Рита, не ищи мне имен. Сама зови, как хочешь.

Она замолчала, видно, что опечалилась его отказом назваться.

– Зови меня, как хочешь, – повторил он. – Я все равно приду.