Страница 29 из 115
Моя мастерская была самой маленькой из пяти, зато с большим тайником. Оный я в первый же уборочный вечер вычистила, заговорила на своей крови, и взломать его не смог даже Горюшка, хотя от старательности чуть в лепёшку не расшибся. Да я не зря столько лет его кормила и изучала – подобрала ключи и к атакам, и к повышенной солёности потоков. Но первую ночь тайник простоял пустым – я проверяла, не покусится ли на него мой гость.
Не покусился. И теперь я (не без опаски, а что делать) прятала в тайнике и деньги, и ценные бумаги, и отцовский сундучок. Который пока не изъявлял никакого желания открываться даже в родной отцовской мастерской, чем и раздражал меня, и восхищал. Как же отец смог сотворить такое чудо?.. Но торопиться с ним нельзя, нет. Сундучок – как наши ремесленные ходики: на какое время его «завели», тогда он и откроется. То есть ждём. Нужного времени. Явления. События. Знака.
Практически всё пространство мастерской занимали сундуки и шкафы, в одном из которых и находилась дверь в тайник. Большой рабочий стол – в центре, малый, для документов, у окна. По углам – фонтан с двойной чашей и очаг. Шторы настежь и никаких цветов, и так в Сергороде жуткий недостаток света. Подвижное облако огоньков над рабочим столом – и для тепла, и для освещения. И «вызревающие» на столе ремесленные ходики.
Первым делом я внимательно осмотрела ходики. Большая часть ношта уже осыпалась мелкой пылью, и в камне проступили цифры и стрелки. Пока неподвижные, но к ночи ходики наверняка «проснутся», и начнётся нормальная работа: обычные не сравнятся с ремесленными в точности, а без неё в нашем деле никуда. Мелкой метёлкой я обмахнула стрелки и смела пыль в совок. Старые ходики, увы, пришлось уничтожить – на Чудесных островах ремеслу служил только местный камень.
Дальше – бумаги.
Первая дверца шкафа открылась от одного моего прикосновения, а вторая, внутренняя – уже с наговором и по капле крови. Искоса глянув на серый сундучок, стоящий на центральной полке стеллажа, я сгребла с нижней пухлую горку папок и вернулась в мастерскую. И так – пять раз, пока стол не заполнился папками, справочниками, стопками листов. И всё важно. Каждая строчка.
Отец вёл записи, как все ремесленники, своеобразно. Серьёзно он относился только к заявкам на изобретение, остальное – как попало. Листы с рабочими схемами пестрели собственно схемами, а вокруг них стелилось «В пять идём на обед к Ш.», «Надо срочно написать В.» и тому подобное. Именно по этим давно потерявшим важность строчкам я и пыталась выявить всех отцовских друзей – тех, о ком силд Мирнар говорил, что они для работы.
Я села за стол, положила на видное место таблицу и погрузилась в чтение. Все так или иначе упомянутые люди, даже если они обозначились одной буквой, сначала выписывались на отдельный лист, а потом заносились в таблицу – как редко, средне или часто упоминаемые. И за эти дни я ни разу таблицу не переделывала: у отца действительно было очень чёткое разделение друзей-приятелей по качеству и степени надобности. И почти всех я выявила – теперь только ставила напротив имён галочки, чтобы выделить самых-самых.
Время до ужина пролетело незаметно, и напомнил о нём Горюшка. С писком ворвавшись в мастерскую (пока я не работаю, так можно), он плюхнулся на отработанные папки и уставился на меня голодными глазами.
– Погоди, закончу, – я поставила напротив имени часто упоминаемого очередную галочку. – Две папки. И в тайник не лезь. Бесполезно.
Но змей снова попробовал. Пока я дочитывала документы, он нырнул в шкаф, потыкался в защиту и вылетел вон, раздувшись от недовольства.
– Потому что, Горюшка, – я закрыла испещрённый схемами справочник и взяла последний. – Напоминаю: ты по своей природе глубоководный морской змей. А когда они чуют бурю или шторм, то пугаются и куда лезут? В самый защищённый тайник. Не хватало ещё, чтобы ты принял отцовский сундук за тот самый тайник и убился об него.
Питомец виновато пискнул.
– Я тебя не ругаю, – отозвалась я рассеянно, – а предупреждаю. Не лезь. Даже не пытайся.
Последний справочник оказался почти пустым – три страницы торопливых набросков наговоров, наполовину зачёркнутых, да рецепт весьма странного зелья, тоже перечёркнутый крест-накрест. Но я не поленилась и пролистала справочник от корки до корки, а потом с наговором «записка к записке» основательно потрясла. И из ниоткуда выпал, опустившись на отработанные отцовские записи, помятый конверт.
Горюша вопросительно зашипел и любопыствтенно сунулся к конверту. Я на всякий случай проверила находку наговором – безопасна, – и осторожно вытащила оттуда письмо. Пробежалась по тексту, напряглась, перечитала, похолодела... Написано отцом – явно быстрый черновик, – а вот было ли оно отправлено и получено... Это пусть выясняют ищейцы. Очень полезная находка. И, кстати, списки почти готовы.
– Извини, мой хороший, с ужином придётся подождать, – я вытянула из папки чистый лист. – Если совсем невтерпёж, сгрызи что-нибудь.
Я написала записку силду Шутнару, отправила её почтовым наговором и на всякий случай сделала оттиски и с отцовского письма, и с таблиц. Вдруг понадобятся. Собрала все бумаги и отнесла в тайник. И едва успела выйти в общий коридор и переобуться, как по дому пронёсся тонкий перезвон.
Старый ищеец не дремал. Ждал новостей.
Закутавшись в плащ, я быстро сняла обе защиты, сбежала с крыльца, пересекла сад и открыла калитку, впуская силда Шутнара. Который выглядел одновременно и уставшим, и вдохновлённым.
– Что у тебя? – вместо приветствия спросил ищеец.
– Имена друзей, – я протянула ему папку. – И письмо для Ветоши. Она ещё жива?
– Жива. И промышляет будь здоров, – усмехнулся силд Шутнар, открывая папку. – И никак не уймётся, и ничего её, древнюю тварь, не берёт.
– А вы? – я подняла брови. – Неужели она так неуловима?
– Хуже, – старый ищеец бегло просмотрел таблицы. – Защита храмов Бытия. Она же старший смотритель, хоть и бывший. Вся защита и привилегии при ней. Ветошь оттого и не скрывается – готовит запрещённое, торгует им, за золото любую «запрещёнку» достанет. Если ловим на горячем того, кто заказывает или сбывает, – в тюрьму. А Ветошь... Это бывший старший смотритель. И пока не сдохнет, неприкосновенна.