Негоциант

Глава 2

«Елисавета» тяжело шла к берегу. Выглядел корабль не очень: борта у ватерлинии обросли грязным льдом, парусина пестрела заплатами, снасти обвисли от изморози. Но шла умно. Паруса убирали вовремя, люди на реях не суетились, и якорь лёг ровно там, где Баранов сам велел бы встать. Кто бы ни стоял на шканцах, дело своё он знал.

— Довела, матушка Богородица, — Баранов стянул шапку и перекрестился. — Ну, теперь заживём.

Берег уже гудел: от складов бежали к пристани, сталкивали лодки, кто-то орал про амбары. Второе судно за месяц — по ситкинским меркам просто навигационный бум.

Шлюпка отвалила от борта, едва загремела якорная цепь. На гальку сошёл офицер — молодой, года двадцать четыре, тёмный от ветра, в шляпе, сдвинутой с гонором. Флотский гонор вообще виден издали, раньше лица.

— Лейтенант Сукин. «Елисавета» с Кадьяка. Судно цело, груз в сохранности, людей не потерял, — доложил он так, будто отдавал долг трактирщику.

Баранов подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Мы вас, Иван Андреич, ещё по осени ждали.

— Обследовал острова. Искал гавани для Компании. Погода стояла дурная, рангоут требовал починки.

Слова он ронял скупо, по одному, и вообще стоял с видом «как вы мне все надоели». Ох, не люблю я таких типчиков. Ох, не люблю!

— Где ж искали? Какие места описали?

— Изложу в своё время. Журнал на судне.

— Так пошлите за журналом.

— Александр Андреевич. — Сукин качнулся с пятки на носок. — Я корабль привёл. Не разбил, людей не поморил. Остальное — когда судовые дела позволят. Сейчас мне разгружаться и ставить команду на ремонт.

Дерзко. Но, зараза, по существу: корабль-то вон он, стоит. По здешним местам, где суда бьют о камни чаще, чем посуду, — уже характеристика.

Баранов проглотил и это. Куда денешься: других офицеров у Компании нет, других судов, считай, тоже.

— Ремонт — дело доброе. Судно к выходу готовить надо: граф с отрядом на материк пойдёт, дорога зимняя, спешная.

Сукин ожил. Повернулся ко мне, окинул взглядом — титул он в этом взгляде уместил куда-то между балластом и грузом пассажирским.

— Наслышан про ваш провиант, ваше сиятельство. Команде после перехода положено усиленное довольствие: работы на морозе, люди измотаны. Крупа крупой, а без рома на холоде матроса не удержишь. Здоровье людей — забота командира. Сколько бочек отпустите — распределю сам.

Вот так. Про рангоут — сквозь зубы, журнал — потом, а ведёрный счёт рому у него был готов, похоже, ещё до якоря.

— С ромом заминка, лейтенант. Ром в Ново-Архангельске не компанейский.

— А чей же?

— Мой. Весь, до последней бочки.

Сукин оглянулся на Баранова. Тот развёл руками.

— Компания, полагаю, выкупит потребное…

— Не выкупит. Ром — товар меновой, за него мех идёт. Переводить его на пьянки я не стану.

— Зерна дам, — вставил Баранов примирительно. — Рису, кукурузы, солонины. Только всё под запись: сколько, кому, под какую работу. Порядок таков.

— На судне распоряжается командир, — отрезал Сукин. — А не береговые сидельцы с ведомостями.

— Распоряжайтесь на здоровье, — сказал я. — Только сперва получите то, чем собрались распоряжаться.

Лейтенант смерил меня взглядом — так, наверное, прикидывают осадку чужого судна: сколько груза и где предел. Что-то он для себя понял, потому что козырнул — на волос ниже положенного — и пошёл к шлюпке.

— Постойте! — окликнул Баранов. — Вы ведь графу в помощники по батареям обещаны, ещё с осени!

— Сначала судном распоряжусь, — не оборачиваясь, ответил лейтенант.

Запрыгнул, зычно приказал «Греби!», и шлюпка пошла к «Елисавете». Вот сукин сын это Сукин!

Баранов рядом сопел, как самовар перед закипанием.

— И на Кадьяке так же разговаривал. С конторою разругался, приказчика с борта согнал… А все одно терпим-с, Фёдор Иванович. Некем менять.

Я смотрел шлюпке вслед. Навидался я таких в девяностые: руки золотые, машину водит — любо-дорого, но к кассе подпускать нельзя. Оставишь на подобного типчика магазин — вернёшься к пустым полкам и честным глазам. А мне, уходя в поход, надо на кого-то оставить батареи.

Похоже, придется мне вплотную заняться этим морским сукиным сыном!

Наутро я вышел к нартам, готовый овладевать наукой каюра. Ожидалось что-то знакомое: сани, вожжи, сел да поехал — эка невидаль после «гелендвагена» по встречке след-в-след за «Скорой».

Ага, щас. Вожжей — не было. Нарты ничем не управляются! Вообще.

Вместо них передо мной кипела живая куча: собаки путались в постромках, грызлись, гавкали, огрызались, вертелись и рычали. Одна деловито жевала ремень постромок, а самая шустрая уже неслась по кругу с рукавицей Архипыча в зубах.

— Отдай, ирод! — Архипыч гнался за ней, оскальзываясь. — Отдай, нечистая сила! Не мое, казённое!

Рукавица, конечно, была его собственная, но в минуту скорби старик всё имущество называл казённым.

— Батюшка граф, — он остановился, отдуваясь, — да что ж это за войско без начальства? Перво-наперво сыскать у них главного. А остальных — выпороть, чтоб чин знали!

— Ты предлагаешь пороть личный состав до знакомства?

— А как же-с! Порядок наперёд знакомства идёт!

— Страшный ты человек, Архипыч! Хорошо, что ты мой камердинер, а не управляющий в тамбовском имении!

Тыгак, не слушая нас, молча брал псов за загривки и расставлял по местам.

— Вожак — вперёд. Умный. Дорогу знать, — ронял он. — Эти — сзади. Сильные. Плохой собака — середина. Лениться — кусать ноги.

— Всё так, ваше сиятельство, — подтвердил Баженов. — Впереди самый разумный идёт, у нарты — самые крепкие. Молодые промеж них науку перенимают. Стая сама за порядком глядит: замешкался кто — соседи его зубами поправят.

Нормально. Идеальная вертикаль: начальник бежит первым, подчинённые кусают его за пятки, а главный акционер орёт сзади, свято уверенный, что главный тут он.

Видал я такие конторы. Даже, собственно, владел парочкой.

Баженов показал команды — трогай, стой, право, лево. Слова были короткие, гортанные, из глубинных наречий.

— Вы звук запоминайте, а не букву. Собаке слово без надобности — ей голос надобен. И упаси вас бог орать три приказа разом: она первый исполнит, второй не поймет. А на третий, глядишь, обидится.

Тут прибыл бабий десант. Тея — закутанная до глаз, но с ходу рванула к нарте:

— Я еду!

— Але, осади! Это тебе не лодка.

— Волокуша тоже была не лодка. Хорошо ехала!