Страница 61 из 62
40
В комнате по-прежнему пахло горькими травами и чистотелом. Яромира лежала на ложе, укрытая до самого подбородка тяжёлым медвежьим мехом. Её лицо в полумраке палаты казалось бледным, почти прозрачным, но когда Холмский вошёл, она медленно приоткрыла глаза. В их тёмной глубине не было ни капли страха или растерянности — только царственное спокойствие, приличествующее княжеской дочери.
— Княжна, — Холмский сорвал с головы свою богатую шапку и низко, с истинно московским почтением поклонился у кровати. — Воевода Даниил Холмский. Великий князь шлёт тебе свой поклон и молится о твоём здравии. Рад видеть, что ты спаслась от рук поганых.
Яромира медленно, с видимым трудом перевела дыхание, её здоровая рука чуть шевельнулась под мехом.
— Приветствую тебя, воевода Даниил, — её голос прозвучал тихо, но удивительно ровно и твёрдо. — Молитвы Великого князя услышаны. Воротынец выстоял благодаря мужеству ратников и воеводы Ратибора. Если бы не его верность и сила, степняки растащили бы этот замок по бревну, а моя голова уже красовалась бы на ханском бунчуке.
Холмский внимательно вглядывался в её бледный профиль, выискивая любую деталь, которая могла бы выдать обман. Но Яромира играла свою роль безупречно. В её осанке, в манере говорить и держать себя не было ничего от безродной травницы или ведьмы, о которой могли шептаться испуганные слуги. Она была настоящей хозяйкой этого места.
— Наместник Ратибор сказал, что ты ранена в плечо лазутчиком, княжна, — Холмский бросил быстрый взгляд на меня. — Мои лекари везут с собой редкие заморские бальзамы. Позволь им осмотреть...
— Не нужно, воевода, — слабо, но властно перебила его Яромира, и в её глазах на мгновение блеснула сталь. — Старый Лука из нашего посада уже зашил плоть и вытянул яд. Чужие руки только растревожат рану. Мне нужен лишь покой... и защита, которую Ратибор обеспечивает этой крепости лучше, чем кто-либо другой.
Холмский помолчал, переминаясь с ноги на ногу, а затем снова низко поклонился:
— Да пребудет с тобой милость Божья, княжна Яромира. Спи. Мы не станем более тревожить твой покой. Ратибор, пойдём на площадь, пора подписать грамоты о твоём наместничестве, пока мои писцы не замерзли.
Когда мы вышли в коридор и я задвинул засов, Холмский повернулся ко мне и уже без прежней официальной напыщенности, по-стариковски хмыкнул:
— Красивая баба, Ратибор. И порода видна сразу — настоящая княжеская кровь, характер кремнёвый. Береги её. Если узаконишь её женой, как я погляжу, Москва спорить не станет. Такой рубеж должен держать сильный муж с крепкой семьёй.
Я молча кивнул, чувствуя, как с души свалился огромный, неподъёмный камень. Самая опасная ложь Воротынца была принята Москвой как чистая правда
~~~~~~~~~~~
Прошло два месяца. Весна окончательно уступила свои права лету, природа расцвела. Воротынец оживал, хоть и давалось это высокой ценой. Каждый день со стороны посада доносился дружный стук топоров — ратники Некраса вместе с уцелевшей челядью заново возводили брустверы, чинили разбитые Нижние ворота и засыпали землёй ту самую страшную воронку на восточном склоне, которая стала могилой для ханской гвардии.
Московские полки Холмского ушли назад, на Рязанский тракт, увозя с собой подробные донесения о том, как «верный наместник Ратибор и доблестные местные бояре» стёрли в порошок орду Ахмата.
Яромира шла на поправку удивительно быстро. Её тело, закалённое походной жизнью и знанием целебных сил природы, брало своё. Лихорадка ушла без следа, рана на плече затянулась плотным, аккуратным рубцом, а в тёмных глазах снова загорелся тот самый живой, пронзительный блеск. Настал день, когда мне больше не нужно было скрывать её в полумраке покоев. Я обещал ей алтарь — и я собирался сдержать своё слово перед всем городом.
В это воскресное утро деревянная церковь детинца, чудом уцелевшая от степного огня, была забита до отказа. Внутри пахло ладаном, свежим воском и весенней травой, которой ратники усыпали пол. У алтаря собрались все, кто выжил в этой бойне: хмурый, торжественный Некрас в чистом кафтане, бледный, но подтянутый Путята, горстка уцелевших бояр и больше сотни гридней.
Когда двери храма распахнулись, в золотом утреннем свете появилась Яромира. На ней было роскошное, расшитое речным жемчугом парчовое платье — одно из тех, что покойная Ольга хранила в своих потайных сундуках для парадных выходов, так и не успев надеть. Волосы её, уложенные тяжёлой короной вокруг головы, тускло поблёскивали в полумраке. Она шла к алтарю плавно, гордо, как истинная княжеская дочь, и уцелевшие бояре, ещё недавно готовые сжечь её на костре, теперь низко клонили перед ней свои седые головы. Страх и благодарность за спасённые жизни сделали своё дело.
Старый священник, отец Варлаам, чьи руки до сих пор дрожали после пережитой осады, дрожащим голосом вознёс молитву. Когда он соединил наши руки и надел на пальцы тяжёлые золотые кольца, я посмотрел Яромире прямо в глаза. В их тёмной глубине я увидел свою жену. Женщину, которая разделила со мной ад и вырвала у смерти право на будущее.
— Отныне и до конца дней, перед Богом и людьми, — негромко, но так, что голос мой разнёсся под сводами церкви, произнёс я.
— До самого конца, Ратибор, — так же тихо ответила она, и её пальцы крепко, уверенно сжали мою ладонь.
Вечером в уцелевшей гриднице гремел пир. Столы ломились от окороков, печёной дичи и крепкого ставленного мёда, который Некрас выкатил из княжеских погребов. Дружина гуляла неистово, шумно, выплёскивая всё то колоссальное напряжение, что копилось в них с момента ночной резни в Малой башне.
— За воеводу Ратибора! За княгиню Яромиру! За хозяйку Воротынца! — ревел Некрас, поднимая высоко над головой огромный серебряный кубок. Гридни подхватили его клич, оглушительно стуча рукоятями ножей по дубовым столам.
Путята подошёл к нашему месту во главе стола, держа в руках чашу. Он поклонился сначала мне, затем Яромире, и в его взгляде больше не было прежней боярской спеси.
— Мира вашему дому, наместник. Воротынская земля признаёт свою госпожу.
Пир продолжался до глубокой ночи, но мы с Яромирой покинули гридницу задолго до того, как умолкли последние хмельные песни ратников.
В наших покоях горела лишь одна свеча. Яромира стояла у окна, глядя на тихий, залитый лунным светом детинец. Парчовое платье лежало на скамье, и она осталась в одной тонкой полотняной сорочке, спускавшейся до самых пят.