Страница 59 из 62
39
В дверь покоев глухо и настойчиво постучали. Коротко, трижды — этот стук мгновенно вернул меня из сонного марева палаты в суровую реальность. Яромира едва заметно вздрогнула, поправляя на груди край медвежьего меха, а я уже натягивал портупею, чувствуя, как мышцы спины ноют после бессонных ночей.
— Воевода, — из-за двери донёсся хриплый голос Некраса. — Холмский со своими передовыми сотнями уже у Нижнего вала. Разворачивают знамёна, требуют встречи. Бояре наши уцелевшие, Путятой приструнённые, на площади сгрудились. Ждут только тебя.
Я рванул тяжёлый засов и открыл дверь. Десятник стоял на пороге, весь серый от дорожной пыли и въевшейся копоти, но взгляд его уцелевшего глаза был трезвым и собранным.
— Готовы? — коротко спросил я, затягивая кожаные ремни на запястьях.
— Готовы, Ратибор. Парни на стенах стоят ровно, арбалеты с глаз долой убрали, но пальцы с курков не снимают. Если москвичи вздумают права качать — мало им не покажется. Но Холмский — лис старый, он нахрапом лезть не станет. Глянет на воронку от взрыва и сам всё поймёт.
Я обернулся к Яромире. Она лежала на постели, бледная, но прямая, словно натянутая тетива. Во взгляде снова появилась боль и усталость.
— Я встречу их вместе с Путятой, — сказал я ей, подходя ближе и касаясь ладонью её здорового плеча. — Отдыхай. Твоя задача сейчас — набраться сил. До тех пор, пока Московские писцы не уедут, ты для всех — княжеская дочь, пострадавшая от степных стрел.
— Иди, Ратибор, — тихо отозвалась она, и её пальцы на мгновение сжали мою руку. — О Воротынце не беспокойся. Бояре не посмеют открыть рот. Страх — надёжный замок.
Мы с Некрасом спустились на крепостной двор. Воздух здесь был тяжёлым, пахнущим гарью и сырой землёй из огромного кратера на восточном склоне. У полуразрушенных Нижних ворот уже выстроилась цепочка московских всадников в дорогих, блестящих на солнце доспехах. Их кони, сытые и ухоженные, контрастировали с нашими измотанными, покрытыми засохшей грязью жеребцами.
Впереди отряда на крупном вороном коне сидел сам воевода Даниил Холмский — пожилой, крепкий муж с аккуратно подстриженной седеющей бородой и проницательным, тяжёлым взглядом. Он медленно окинул глазами разрушенные зубцы стен, дымящиеся руины равелина и горы тел степняков, которые наши ратники ещё не успели сбросить в ров.
Путята уже стоял у подножия башни, бледный, с перевязанной головой, но держался с достоинством, как я его и учил. При моём появлении он сделал шаг назад, уступая мне место впереди уцелевшего боярского совета.
Холмский тяжело спешился, передав поводья нукеру, и пошёл нам навстречу. Каждое движение его кованых сапог по разбитым камням площади отзывалось в сознании звенящей тишиной.
— Приветствую тебя, воевода Ратибор, — громко, раскатисто произнёс Холмский, останавливаясь в трёх шагах от меня. — Великий князь послал нас уберечь Воротынец от орды Ахмата. Но, как я вижу, рязанский тракт мы топтали зря. Вы тут сами устроили степнякам такой пир, что от их ханского шатра одни щепки долетели до наших дозоров.
— Приветствую и тебя, воевода Даниил, — я спокойно поклонился, не опуская головы. — Помощь ваша запоздала, но стены наши выстояли. Ахмат уходит в степь, потеряв половину своих туменов и всех осадных мастеров. Воротынец остался русским.
Холмский прищурился, вглядываясь в черную дымящуюся пропасть на месте восточного склона. В его глазах мелькнуло подозрение. Он слишком хорошо знал, что обычным оружием такие разрушения не совершаются. Начиналась самая опасная битва — битва слов и тайных умыслов, где на кону стояла свобода нашего края и жизнь Яромиры.
Холмский не торопился отвечать. Он медленно снял тяжёлую боевую рукавицу и заложил руку за пояс, продолжая буравить меня своими цепкими, стальными глазами. Вокруг нас плотным кольцом стояли его кованые ратники и мои угрюмые гридни. Воздух между двумя отрядами казался настолько густым, что его можно было рубить мечом.
— Помощь, говоришь, запоздала? — тихо, с едва уловимой усмешкой переспросил московский воевода. — Мы шли так быстро, как только могли идти три тысячи коней по весенней распутице, Ратибор. Но я погляжу, вы и без нас управились. Только вот сдаётся мне, не одними мечами да самострелами косило тут степное воинство.
Он повернулся боком и сделал несколько шагов к краю площади, где земля резко обрывалась в дымящуюся, черную пропасть. Остатки восточного равелина до сих пор осыпались вниз мелкой известняковой крошкой. Холмский наклонился, поднял с земли обгорелый обломок дубового бруса, густо покрытый серой пороховой копотью, и растёр её между пальцами. Принюхался.
— Горючим зельем пахнет, — произнёс он, поворачиваясь ко мне. — Да так сильно, что аж в глотке перечит. На Москве поговаривают, что покойный князь Воротынский перед смертью баловался заморскими огненными составами. Уж не его ли запасы вы тут пустили в ход, Ратибор?
Я почувствовал, как за моей спиной едва заметно подобрался Некрас, а Путята судорожно сглотнул. Старый лис копал точно туда, куда было нужно.
— Ханские мастера притащили под стены тяжёлые пороки с горючим маслом, воевода Даниил, — спокойно, не дрогнув ни единым мускулом на лице, соврал я. — Они хотели выжечь восточный склон вместе с нашими людьми. Но наши лучники успели пустить огненные стрелы прямо в их припасы, когда они сгрудились в сухом русле. Хан Ахмат сам вырыл себе могилу. Спроси воеводу Путяту, если мне не веришь. Он лично держал этот рубеж и едва не лёг там вместе со своими ратниками.
Холмский перевёл тяжёлый, давящий взгляд на Путяту. Молодой боярин, несмотря на бледность и раны, выдержал удар. Он шагнул вперёд, придерживая раненую руку, и низко наклонил голову:
— Всё так, воевода Даниил. Степняки пёрли как безумные, подожгли свои же телеги с зельем во рту рва. Взрыв был такой, что половину моих парней завалило камнями. Если бы не Ратибор, который вовремя подоспел с резервом к пролому, мы бы сейчас с тобой здесь не разговаривали. Покойный Мстислав и ещё два десятка бояр головы свои сложили у Нижних ворот.
Старый воевода внимательно выслушал Путяту, переводя взгляд с его окровавленных повязок на угрюмые лица уцелевших местных бояр, стоявших чуть поодаль. Те молчали, как каменные идолы, помня утренний уговор и мой ультиматум. Никто из них не посмел издать ни звука. За спиной каждого из них негласно стояли люди Некраса.
Холмский выбросил обгорелую щепку в пропасть и вытер руку о кафтан.