Страница 41 из 62
26
Запах гари, дегтя и свежей крови намертво въелся в каменные стены малой башни. Старый Воротынец лежал у наших ног, уставившись остекленевшим взглядом в закопченный потолок. Его открытый рот застыл в беззвучном крике, словно он пытался удержать ту последнюю тайну, которую секунду назад вытолкнул из груди вместе с кровавой пеной.
Яромира медленно поднялась с колен. Её некогда чистое платье, в котором она так гордо стояла по правую руку от княжеского трона, теперь было безвозвратно испорчено — подол потемнел от дорожной грязи, на рукаве расплывалось багровое пятно от моей раны, а ладони были покрыты серой сажей от костра, который она так ловко устроила из соломенных тюфяков.
В тесной камере было нечем дышать. Дым от потушенной баррикады всё еще ел глаза, свиваясь под потолком в сизые, душные кольца.
— Тайник под печью… — тихо, точно в забытьи, повторила Яромира. Её голос, который на боярском совете звенел как булат, сейчас звучал натянуто, как тонкая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Он сказал, там имена всех, кто взял золото ханов. Ратибор, если Богдан или кто-то из его людей доберется туда раньше нас…
— Не доберется, — жестко отрезал я, перехватывая меч поудобнее. Сталь была скользкой от крови Богданова подручного. — Некрас перекроет все выходы из детинца. Но медлить нам нельзя.
В этот момент на лестнице послышался тяжелый, прерывистый топот. В проеме показался Некрас. Его лицо было багровым от ярости и быстрого бега, кольчуга звенела, а из глубокого пореза на лбу текла струйка крови, заливая левый глаз. Он тяжело опёрся о косяк, дыша так, словно пробежал три версты в полном боевом доспехе.
— Упустил, воевода… — прохрипел Некрас, вытирая кровь со лба тыльной стороной ладони. — Богдан, пес шелудивый, как сквозь землю провалился. Он не дурак, через ворота не сунулся. Наверняка знал про тайный лаз под конюшнями, который еще при покойном князе прокопали. С ним ушло человек пять из ближней стражи. Те, кто Ольге присягал лично.
Я выругался сквозь зубы. Богдан знал замок не хуже меня. Если он на свободе и знает, что заговор раскрыт, он не побежит в чисто поле. Он попытается спасти то, что еще можно спасти. Либо поднимет тех бояр, что остались в своих теремах, либо…
— Покои Ольги, — мы с Яромирой произнесли это одновременно.
— Некрас, бери десяток верных гридней и оцепляй княжеский терем снаружи. Никого не выпускать, внутрь не пускать без моего слова. Мы с Яромирой идем туда прямо сейчас.
— Ратибор, ты ранен, — Яромира шагнула ко мне, её тонкие пальцы коснулись моего рассеченного предплечья. — Сукно пробито, кровь идет. Надо перевязать, промыть… Здесь может быть инфекция, земля, ржавчина…
— Потом, лекарка, всё потом, — я мягко, но настойчиво отвел её руку. — Сейчас каждая минута — это чья-то жизнь. Моя рана пустяковая, кровь уже почти унялась. Идем.
Мы оставили Некраса наводить порядок в башне и вышли наружу. Ночь уже перевалила за полночь, но замок не спал. Из темноты доносился лай собак, тревожные крики дозорных на валу, хлопанье дверей. Известие о том, что на боярском совете произошел переворот, а Скопин и Воротынец мертвы, уже расползалось по детинцу, точно невидимый яд. Людям нужен был понятный приказ, нужен был правитель, иначе к утру начнется резня и мародерство.
Княжеский терем встретил нас гнетущей, мертвой тишиной. Стражники на крыльце — люди из отряда Некраса — молча поклонились мне и расступились. Внутри, в просторных сенях, пахло воском, дорогими благовониями и сушеной травой. Этот запах всегда ассоциировался у меня с Ольгой — холодной, расчетливой женщиной, которая долгие годы правила из-за спины моего немощного деда. Теперь её здесь не было, её держали под стражей в дальнем крыле, но её дух, её невидимое присутствие всё еще ощущалось в каждом резном наличнике, в каждом дорогом заморском ковре.
Мы поднялись по крутой деревянной лестнице в её личные покои. Огромная горница была погружена в полумрак. Свет луны проникал сквозь слюдяные оконца, выхватывая из темноты массивную дубовую кровать под тяжелым балдахином, резные сундуки с коваными углами и большую изразцовую печь в углу. Изразцы были белыми, с причудливыми синими птицами и цветами — заморская работа, стоившая целого состояния.
Яромира сразу направилась к печи. Её шаги по половицам были бесшумными. Она опустилась на корточки перед массивным устьем печи, осматривая кладку.
— Воротынец сказал «под изразцовой печью», — прошептала она, водя ладонью по гладкой, прохладной керамике. — Но здесь всё выглядит целым. Никаких трещин, никакой свежей глины. Если здесь есть тайник, то он должен открываться как-то иначе. Нажимной механизм? Съемный кирпич?
Я подошел ближе, держа факел над её головой. Желтый огонь заплясал на изразцах, заставляя синих птиц словно оживать и двигаться в тени.
— Ольга не стала бы разбирать печь каждый раз, когда ей нужно спрятать грамоту, — резонно заметил я. — Ищи знак. Что-то, что выделяется.
Яромира прищурилась. Её невероятный ум, привыкший в её загадочном родном мире подмечать мельчайшие детали на теле больных или в записях, сейчас работал на пределе. Она начала простукивать каждый изразец маленьким кулачком. Звук везде был глухим, плотным. Но когда её пальцы коснулись нижнего ряда, у самого пола, где была изображена птица с обломанным крылом, раздался едва заметный, более чистый, пустотелый стук.
— Здесь, — выдохнула она.
Она надавила на изразец, но ничего не произошло. Тогда она попробовала потянуть его на себя — плитка сидела крепко.
— Позволь мне, — я передал ей факел, выхватил из-за пояса широкий боевой нож и осторожно вогнал лезвие в зазор между плитками.
Слегка надавил. Дерево ножа скрипнуло, металл напрягся, и вдруг с глухим щелчком целая секция из трех изразцов подалась вперед, открывая небольшую, темную нишу, выдолбленную прямо в толстом основании печи. Внутри, завернутый в промасленную бычью кожу, лежал массивный сверток.
Я вытащил его. Кожа была старой, пахла сыростью и старым жиром. Мои пальцы дрожали, когда я разворачивал тугие складки. Внутри оказались не просто грамоты — там лежали десятки свитков с тяжелыми сургучными печатями, золотые гривны с незнакомым восточным чеканом и тонкая кожаная тетрадь, исписанная мелким, убористым почерком Ольги.
Яромира забрала у меня тетрадь, развернула её к свету факела. Её глаза быстро забегали по строчкам. С каждым прочитанным словом её лицо становилось всё более суровым, а губы сжимались в узкую, бледную линию.